Мы подошли к двери бара «Звезда и подвязка», и тетушка предложила зайти туда и что-нибудь выпить. Все стены внутри пестрели надписями философского содержания: «Жизнь — улица, идущая в одном направлении, обратного пути нет»; «Брак — великий институт для тех, кто любит институты»; «Не пытайтесь убедить мышь в том, что черный кот приносит счастье». Помимо надписей там висели еще старые программы и фотографии. Я заказал для себя херес, а тетушке портвейн с коньяком. Отойдя от стойки, я увидел, что она внимательно рассматривает какую-то пожелтевшую фотографию: слон и две дрессированные собачки были сняты во время представления перед Дворцовым Молом. Перед ними стоял крупный мужчина — фрак, цилиндр, цепочка от карманных часов, — а рядом стройная молодая женщина в трико с хлыстом в руке.

— Это Карран, — сказала тетушка. — С этого начиналось. А это Хэтти. — Она указала на молодую женщину. — Какое это было время!

— Но вы ведь не работали в цирке, тетя Августа?

— Нет, конечно, но я случайно там оказалась в тот момент, когда слон наступил на ногу Каррану, и после этого мы стали близкими друзьями. Бедняга, он был вынужден лечь в больницу, а когда он оттуда вышел, цирк переехал в Уэймут без него. Хэтти тоже уехала, но она, правда, потом вернулась, после того, как мы все устроили.

— Устроили что?

— Я тебе все это как-нибудь потом расскажу, а сейчас мы должны найти Хэтти.

Тетушка залпом выпила свой портвейн с коньяком, и мы вышли на холод и ветер. Напротив бара был канцелярский магазин, где продавались юмористические открытки и куда направилась тетушка, чтобы навести справки. Металлическая карторама с открытками поворачивалась со скрежетом, словно ветряная мельница. Я заметил открытку с изображением бутылки пива Гиннеса и толстухи с аквалангом, парящей в воздухе вниз головой. Надпись гласила: «Днищем вверх!» На другой открытке пациент в больнице обращался к хирургу: «Я не просил делать мне обрезание, доктор!» Но тут появилась тетушка.

— Это здесь, — сказала она. — Я чувствую, что не ошиблась.

В окне соседнего дома между стеклом и тюлевой занавеской мы увидели объявление: «Чайная Хэтти. Столики только по предварительной записи». Возле двери были выставлены фотографии Мэрилин Монро, Фрэнка Синатры и герцога Эдинбургского, очевидно с автографами, хотя автограф герцога вызывал некоторое недоверие. На наш звонок вышла старая дама. На ней было черное вечернее платье и масса агатовых украшений, которые побрякивали, когда она двигалась.

— Слишком поздно, — сказала она недовольно.

— Хэтти! — сказала тетушка.

— Впуск прекращается ровно в шесть тридцать, если нет предварительной договоренности.

— Хэтти, я Августа.

— Августа!!

— Хэтти, ты нисколько не изменилась!

Но я вспомнил фотографию молоденькой девушки в трико с хлыстом в руке, скосившей глаза на Каррана, и решил, что время все же коснулось Хэтти, и в гораздо большей степени, чем показалось тетушке.

— Хэтти, это мой племянник Генри. Ты ведь знаешь про него?

Они обменялись взглядами, от которых мне стало не по себе. Почему я мог быть предметом их разговора в те далекие годы? Была ли посвящена Хэтти в тайну моего рождения?

— Заходите, заходите, пожалуйста. Оба заходите. Я только собиралась выпить чашечку чаю — непрофессиональную, — добавила, хихикнув, Хэтти.

— Сюда? — спросила тетушка, открывая дверь в комнату.

— Нет-нет, дорогая. Это для клиентов.

Я успел заметить на стене гравюру сэра Альма-Тадемы [65] — толпа высоких голых женщин в римской бане.

— А вот, дорогая, и моя берложка, — сказала Хэтти, отворив другую дверь. Комната была небольшая, вся заставленная вещами, и мне показалось, что почти все было накрыто сверху розовато-лиловыми шалями с бахромой — стол, спинки стульев, полочка над камином; шаль свешивалась даже с поясного портрета крупного мужчины, в котором я узнал мистера Каррана.

— Преп, — сказала, взглянув на портрет, тетушка Августа.

— Преп, — повторила Хэтти, и обе они рассмеялись какой-то шутке, им одним ведомой.

— Это сокращение от «преподобный», — пояснила мне тетушка, — но это мы просто придумали. Помнишь, Хэтти, как мы объясняли это полиции? Его карточка до сих пор висит на стене в «Звезде и подвязке».

— Я там сто лет не была, — сказала Хэтти. — Покончила с крепкими напитками.

— И ты там тоже есть, и слон. Ты не помнишь, как звали слона?

Хэтти достала еще две чашки из посудного шкафчика — на него тоже была наброшена шаль с бахромой.

— Помню, что это было не избитое имя, вроде Джумбо. Что-то классическое. Боже, что делается с памятью в нашем возрасте, Августа!