Сердце Энджел замирает — и начинает биться опять. Невротический синдром, сказал когда-то доктор отца. Это пройдет, когда она выйдет замуж и нарожает детей. Все приходит в порядок, когда женщина замужем и имеет детей. Это ее естественное состояние. Но сердце у Энджел по-прежнему неожиданно замирает — и опять начинает стучать, к счастью или к несчастью.

Она выбирается из постели, сует ноги в шлепанцы с тонкими острыми каблучками и идет на чердак. Откуда такая смелость? Отраженный свет проникает из коридора. Шаги умолкают. Она слышит только — что это? — шелест старых газет на сквозняке. Но вот пропадает и он. Словно крутится немой фильм. Маленькая усталая женщина в ночной рубашке неслышным шагом идет вниз по лестнице и останавливается, уставившись на Энджел, а Энджел глядит на нее. Лицо женщины в синяках.

Как я могу это видеть, бесстрашно удивляется Энджел, если здесь нет света?

Дрожащими пальцами она щелкает выключателем, и лампочка, как и следовало ожидать, освещает пустынную лестницу, покрытую нетронутым слоем пыли.

Энджел возвращается в спальню и опускается на кровать.

Я видела привидение, говорит она себе, пока хладнокровно. Но тут же страх заявляет о себе; ужас перед загадочными причудами мирозданья. Скорее, скорее! Она вытаскивает из-под кровати свой чемодан — еще с остатками свадебного конфетти на дне — и семенит, маленькими, резкими шажками, от гардероба к кровати, к комоду — и обратно, не упаковываясь, а спасая и возвращая. Хоть что-нибудь из ничего.

Они отпускают друг друга, Энджел и женщина из былых времен, поскольку ни та, ни другая не умели освободить себя. Но избавление все равно приходит, так или иначе. А не оно, значит, смерть.

Топ-топ, взад-вперед, в чемодан, из дому.

Садовая калитка захлопывается за ней.

За Энджел, уносящей любовь в безопасное место.

Эдгар, Минетта, Минни и Доля.

Вечерами они садятся играть в «Монополию». Втроем: Эдгар, Минетта и Минни. Пятилетняя Доля спит наверху, в маленькой тихой комнатке, где темные розы, увившие всю веранду и стену по самую крышу, дружески тянут свои любознательные головки в окошко, через переплетенье решетки. Эдгар и Минни, отец и дочь, сидят за столом друг против друга. Эдгар — в расцвете мужественности и силы, Минни — в очаровании наступающей юности, оба загоревшие под августовскими лучами; живые глаза светятся чистой голубизной с худощавых бронзовых лиц, тусклое золото прядей выжгло до блеска это жаркое лето — все говорят, лучшее лето на побережье Кента с 1951 года: видно, явил свою благодать милосердный господь наш, свет улыбки его вновь коснулся несчастной, обиженной Англии.

Минетта, жена Эдгара, сидит за рабочим концом стола. Кресло с решетчатой спинкой, стоящее ближе к дверям, пустует. Эдгар говорит, в нем неудобно сидеть. Минни — банкир. Минетта выдает купчие.

Так повелось этим летом: вечерами они садятся за стол, и каждый делает свое дело. Играют в молчании: Эдгар не терпит пустой болтовни. А кто это любит? К тому же может проснуться Доля, решит, что многое упускает, и захнычет, что хочет со всеми.

Просто счастливое семейство, удовлетворенно думает Минетта, встряхивая кости. Лицо у нее обгорело, лоснится, нос облезает. Эдгар считает, что шляпы у моря — жеманство (так сказать, пренебреженье к щедрым дарам природы), и счастливица Минетта принуждена платить ежегодную дань летнему солнцу — своей нежной светлой кожей и чудесными темно-пепельными волосами. Обожженные солнцем губы раздулись, багровые руки и ноги опухли, отекли от комариных укусов. Доля — мамина дочка, у нее те же сложности с солнцем, и к вечеру на другой день после приезда с ней даже случился легкий тепловой удар, что Эдгар — не без оснований — приписал оплеухе, которую закатила ей Минетта по дороге сюда, в машине.

— И вспыхнули щеки, — сказал он, взглянув на дрожащую, покрасневшую дочь. — Не надо срывать зло на детях, Минетта.

Конечно, не надо. Эдгар был прав. Бедная крошка Доля. Пятилетней малышке, измучившейся в тесноте на заднем сиденье машины за пять бесконечных часов пути, простительны и капризы и непослушание, но как оправдать сидевшую рядом взрослую Минетту, ее истеричное раздражение и злую, нематеринскую ярость, выплеснувшуюся оплеухой? Она должна была, она могла успокоить ребенка — спеть, сыграть в ладушки, рассказать ей стишок, да все что угодно, только не это. Вспыхнули щеки! И было ведь от чего. У Доли — от горькой обиды на жестокую несправедливость, у Минетты — у Минетты, конечно, от жгучего стыда и раскаяния.

Эдгар полагал, что ехать лучше без остановок: никакого кофе в придорожных закусочных, не стоит задерживаться из-за такой ерунды. Все равно растворимый кофе — не натуральный продукт. И вообще, почему она не взяла с собой термос, поинтересовался Эдгар, когда Минетта все же рискнула предложить остановку. Да потому, что у нас нет термоса, хотелось крикнуть ей в безысходной тоске, потому что ты говоришь, они стоят безумные деньги, а я вечно ломаю крышки; и не кофе вовсе мне нужен, а нужно, чтобы ты опомнился и заметил, что мы здесь, рядом с тобой, и вспомнил о наших бедах, — но она вовремя остановила себя. Осторожнее: так начинаются ссоры. А ссоры Эдгара с Минеттой, хоть и редко, но вспыхивавшие порой, будоражили всю округу, не говоря уж о детях. Умница, Минетта.

— И прекрасно, что мы не собрались в Италию, — сказал Эдгар в ту ночь, когда Доля лежала в горячке: пострадавшая от оплеухи щека пылала, и Эдгар, отмерив точную дозу детского аспирина — ту, что указана на упаковке (правда, врач советовал Минетте давать раза в четыре больше, иначе не будет толку, но она по опыту знает, что разумнее промолчать), — и растворив таблетки в воде, стал вливать с ложечки в рот, хотя Доля, Минетте это прекрасно известно, охотней кладет их под язык, — если так кончаются для нее полчаса английского солнца!