Так и получилось. Как только детей благополучно и надежно отдали на попечение отца и его новой жены и Грейс отказалась от каких бы то ни было притязаний на них, Кристи выгнал Джералдин, подверг ее долгому и унизительному бракоразводному процессу и сочетался однодневным браком с нестяжательницей в теории и хапугой на практике Калифорнией, а Джералдин осталась в итоге с двумя приемышами, которых не слишком любила и не в состоянии была содержать, и уж никто больше не слышал от нее высказываний вроде «Нет плохих детей, есть плохие родители» или «Каждый — творец своего счастья», отчего она, как человек, сильно выиграла.

К тому времени, как официант забирает у них пустые тарелки, в «Итальяно» почти безлюдно. Марджори, невзирая на это, изучает меню и заказывает себе с Хлоей сладкий крем сабайон. Никогда не сдается, думает о ней Хлоя, никогда не щадит себя. Набивается на неприятности затем, чтобы после их преодолеть. Вечно, словно в губительном омуте, барахтается в кромешной гуще чрезвычайных происшествий, того и гляди пойдет на дно, то захлебывается, то опять всплывает на поверхность, возмущенно отдуваясь, упорно отказываясь протянуть руку и схватиться за спасательный круг.

— Как твоя мама? — осведомляется Хлоя. Элен первая столкнула Марджори в омут, потому-то она и не желает выбраться из него.

Ну да. Вот послушайте ее.

— Мама? Великолепно! — говорит Марджори. — Ей на будущей неделе исполнится семьдесят. А в том месяце про нее напечатали в «Боге». Ты не видела? Неужели? Я уверена была, что ты читаешь «Вог». Она устраивает фешенебельные обеды для политиков, которые предпочитают мальчиков девочкам. Все очень лихо и с душком. Не знаю, отдает ли она себе отчет в том, что происходит, но для старушек немало значит, когда их замечают и ценят — верно? — и они обожают друг друга среди цветов, за кружевными скатертями и «петухом по-тунисски», приготовленным бесподобным маленьким Сулейманом, которого вывезли с Босфора.

— Надеюсь, это он стирает кружевные скатерти, — говорит Хлоя, для которой скатерти всегда сущее наказанье, потому что ее мужу Оливеру без них кусок не лезет в горло, а стиральной машины у нее нет.

— Скатерти ей стираю я, — говорит Марджори. — Забираю в воскресенье, стираю вручную в теплой мыльной воде, до вечера они сушатся у меня во дворике, а в понедельник утром я с работы отсылаю их назад на такси. Хорошо бы мне поселиться с нею и смотреть за ней как следует, но ты же знаешь, у нее всегда был слишком независимый характер.

— Я вижу, стирки у тебя хватает, — говорит Хлоя. — Матери — столовое белье, Патрику — нижнее.

— А чем еще мне заполнять свободное время? — спрашивает Марджори. — И кто еще согласится это делать для них?

Сабайон, как ни странно, приносят густой, горячий, вкусный. Официант, подавая его, даже удостаивает их улыбкой. Возможно, это не неприязнь его грызла раньше, а обыкновенный стыд. Марджори улыбается ему в ответ. Она все-таки одержала победу.

— Могла бы прачку нанимать, — отваживается Хлоя.

— Что ты. — Марджори поражена. — Она не может сорить деньгами. Знаешь, как люди в старости тревожатся за будущее — оттого, видимо, что у них его осталось всего ничего. Ей вот даже приходится продавать Фрогнал-хаус.

— И давно пора. — Хлоя невзлюбила Элен с того самого дня, когда подслушала, как она осуждает за излишний либерализм Эстер, которая позволяет дочери якшаться с деревенскими детьми. Иначе говоря, с официанткиной дочерью Хлоей. Так, во всяком случае, Хлоя истолковала ее слова.

Фрогнал-хаус, в котором Элен провела первые, счастливые годы совместной жизни с Диком, уже пятнадцать лет стоит нежилой, а Элен все раздумывает, продавать ли его. Время от времени туда самовольно вселяются бездомные или хиппи и выселяются снова, когда им вздумается.

— Он ей дорог как память, — говорит Марджори. — Ей с ним нелегко расстаться.

— Его, вероятно, и ремонтировать-то уже нельзя, — говорит Хлоя. — А она как раз того и дожидается. Его придется снести, городские власти разрешат построить на этом месте многоквартирный дом, и она разбогатеет.

— Да ничего похожего, — говорит Марджори. — Фрогнал-хаус никогда не развалится. Это же сплошной бетонный монолит. Она вовсе не так уж расчетлива, ей просто нужны деньги.

Элен уже много лет продает картины, собранные Диком в двадцатые годы. И очень недурно нажилась на этом. К несчастью, первые издания, за которые можно было бы выручить еще больше, в конце концов погибли, сгнив на чердаке под дырявой крышей.

Когда Дик ушел воевать, на крыше отставала одна-единственная черепица, но в Хампстед-Хит, сотрясая землю, забухали зенитки, и от толчков отстали еще тридцать две. О чем и сообщил однажды Элен доброволец пожарной охраны, который дежурил на крыше с ведром песка на случай, если немцы сбросят зажигалки. А Элен в дождливый день сходила на чердак и, обследовав плесневеющие страницы, не удосужилась даже переложить книги в другое место, где не течет.