Так спрыскивала и гладила в свое время Хлоина мать, Гвинет, а маленькая Хлоя наблюдала, едва доставая носом до гладильной доски.

Так же очарованно наблюдал, как гладит Гвинет, и мистер Ликок — заходил сзади, обнимал ее за талию, и рука у Гвинет мешкала, сбивалась с ритма, бережно ставила утюг на попа, ее плечи клонились назад, льнули к мужской груди, тело мягко смыкалось с его телом, голова поворачивалась, ложилась щекой ему на плечо движением, полным женственной покорности — что, сказать откровенно, хотя Гвинет ни разу не дано было повода о том догадаться, пленяло его в ней сильнее, нежели даже та выгода, какую ее труд приносил ему и его супруге (которой сроду не приводилось куда бы то ни было клонить голову в порыве женской слабости). Ибо не будем думать, что Гвинет, служанка, покоряла романтическое воображение мистера Ликока, хозяина, хотя бы на йоту меньше, чем он покорял ее воображение. Плачевность этой истории — в ее развязке, но никак не в завязке.

Хотя, может быть, нам стоит уже за то сказать спасибо, что над Хлоиной гладильной доской не торчит носик Имоджин. Имоджин сейчас в саду, мастерит с мальчиками в сарае планер из бальзовых реек, которому так и не суждено взлететь.

Оливер работает у себя в кабинете.

Франсуаза топает по кухне, наводя порядок.

Днем звонит телефон. Это Грейс.

Грейс. Хлоя, попроси, пожалуйста, Стэнопа.

Хлоя (подозрительно). Зачем?

Грейс. Слушай, я ужасно расстроена. Не перечь мне, будь добра, поди позови Стэнопа. Он, кажется, мой сын.

Хлоя. А что тебя так расстроило?

Грейс. Да все. Денег нет, друга нет, ты говоришь, что я убийца, к тому же чувствую, что безумно постарела, к тому же ездила сдуру в больницу к Марджориной матери, и это был кошмар.

Хлоя. Почему?

Грейс. Я уверена, что копчу тем же. Буду сидеть на больничной койке с обритой головой в кровавых бинтах, воображать, что мне двадцать лет, и говорить сестре: унесите от меня девчонку, она уродина. И со Стэнопом я обходилась безобразно, правда? Совсем как Элен с Марджори.

Хлоя. Марджори-то ничего, держится?

Грейс. Прямо голова кругом идет. И Себастьян все-таки долетел благополучно, можно было спокойно ехать с ним. Дай мне, пожалуйста, поговорить со Стэнопом, Хлоя.

Хлоя. Что ты хочешь ему сказать? Он сейчас очень занят. Смотрит футбол по телевизору.

Грейс. Ты возмутительно поступаешь, Хлоя. Ты становишься между матерью и сыном.

Хлоя отлично сознает справедливость ее обвинения, и это сознание вяжет ее по рукам и ногам. Здесь у Хлои уязвимое место, роковая ахиллесова пята. Она добивается расположения детей, рожденных не ею, обеспечивая им такое вкусное печенье, такие развлечения, такой продуманный режим, такую доброжелательную, здоровую обстановку, каких при самых оптимальных условиях не обеспечит родная мать.

Родная мать и дитя одновременно притягивают и отталкивают друг друга. Неродная ведет себя не в пример лучше.

Грейс. Давай мне Стэнопа к телефону, Хлоя. Не то, смотри, напишу ему, что звонила, а ты его не позвала, и он тебе никогда не простит, и я тоже.

Хлоя отрывает Стэнопа от телевизора.

Хлоя. Извини, Стэноп. Тебя мама к телефону.

Стэноп. Я думал, она во Франции.

Хлоя. Она раздумала ехать.

Стэноп. Во дает!

Он берет трубку.

Грейс. Стэноп, мне не нравится, что ты все время торчишь у телевизора. Так недолго глаза себе испортить. Чем смотреть, как играют другие, пошел бы сам поиграл в футбол.

Стэноп. Я устал.

Грейс. Как только я устроюсь, Стэноп, пожалуй, переезжай-ка жить ко мне. А ну, скажи: «На дворе трава, на траве дрова».

Стэноп (озадаченно). Чего-о?

Грейс. И знаешь, тебе, наверно, действительно лучше учиться в обычной школе, все равно от закрытой что-то не видно большого проку. Стэноп, миленький, я должна сказать тебе кое-что. Тебе сколько лет, детка?

Стэноп. Двенадцать.

Грейс. А, ну тогда нормально. Значит, уже смыслишь, что к чему. Так вот, слушай. Ты меня слушаешь?

Стэноп. Да.

Грейс. Твой отец — не летчик, ну, мой муж, о котором я тебе говорила, а очень видный и талантливый художник-портретист, которого зовут Патрик Бейтс.

Стэноп. Так это же Кева и Кес отец. Только они с ним не видятся. Он псих.

Грейс. Не псих, а большой талант. Я бы на твоем месте гордилась, что у меня такой знаменитый отец, а не начинала его немедленно хаять. Подробности ты узнаешь от Хлои, она умеет объяснять такие вещи. А сейчас дай мне ее опять на минутку.

Стэноп передает трубку Хлое и топчется рядом.

Грейс. Хлоя, я сказала ему про Патрика. Ты сама всегда мне бубнила, что он должен знать. Да и Стивен без конца толкует, что с детьми нужно быть честными. Ты подумай, Стивен приходится Стэнопу не только дядей, но и братом. Поистине жизнь полна чудес. А я рада, что сказала. Просто камень с души упал. Представляешь, вдруг я умру или мало ли что, и ему пришлось бы узнать это от других? Тебе, Хлоя, тоже рано или поздно надо будет сказать Имоджин, верно? Ты с этим особенно не тяни.