В 1995 году, когда супруги Келли снова отправилась в Лейк-Дистрикт и взяли с собой Светлану, они осведомились у своей подруги Мэри Баркетт, не против ли та присутствия Светланы у себя в гостях. Баркетт жила в необычайном старинном доме под названием Айзел-Холл недалеко от Пенрита. Светлана с первого взгляда влюбилась в Айзел-Холл и, когда они пили чай, спросила Мэри, которая была лишь на два года старше, не желает ли та, чтобы Светлана присматривала за ней? Она предложила свою помощь по кухне. Баркетт, такая же прямолинейная и колючая, как сама Светлана, сперва колебалась. Но этот момент стал началом одного из самых важных для Светланы дружеских союзов.

Мэри Баркетт была необычной женщиной. В 1962 году, в возрасте 38 лет, увлекшись археологией, она решилась вместе со своей подругой Женет Мале де Картер совершить путешествие на лендровере из их родного Лейк-Дистрикта в Персию, чтобы отыскать легендарную потерянную крепость Гирдкух. Их приключение было полно опасностей. Около Догубаязита в Турции местная полиция обстреляла их машину, приняв женщин за грабителей. В общей сложности путешествие на автомобиле и пароме заняло семь с половиной месяцев. Когда Баркетт возвратилась в Лондон, она стала специалистом мирового уровня в области древнего искусства изготовления войлока.

Когда они позднее переписывались со Светланой, Баркетт обращалась к ней «Моя дорогая кочевница». Хотя Светлана не путешествовала очень уж далеко, она каждый раз, уезжая, отбрасывала свое прошлое как что-то ненужное. «Самая первая мудрость учения буддизма гласит, что привязанности — корень печали», — говорила она Мэри. Саму Мэри Светлана называла в ответ «Моя дорогая воительница». Она питала к ней уважение как к человеку, который сформировал свою жизнь через борьбу.

Когда Мэри отправлялась в поездки на различные конференции по валянию войлока или в поисках новых образцов для коллекции в Швейцарию, Польшу, Сирию, Йемен или Грузию, Светлана лишь с грустью провожала ее в путь. Она говорила Мэри, что хотела бы еще побывать в Марокко, Иордании, Саудовской Аравии, Египте и Индии. Светлана делилась с Мэри адресами и именами специалистов по различным языкам, могла со знанием дела обсуждать узоры на тибетской кошме, рассказывала о том, какие у нее были в детстве в Зубалово юрты. А также она говорила о том, как сменялись в Кремле ковры, отмечая вехи ее юности: сперва, когда мать была жива, везде лежали ковры с Кавказа, потом, во время войны, они сменились персидскими, а после 1949 года им на смену пришли китайские изделия.

Иногда они с Мэри обсуждали политические вопросы. «Кругом сплошной макиавеллизм», — писала ей Светлана в одном и писем. Из того, что она читала в газетах и слышала по радио, она делала вывод, что дела в России шли все хуже. Ее дочь-вулканолог, как и все российские ученые, сидела без денег и не отвечала на письма матери. Светлана опасалась, что смесь национального унижения, злобы, комплекса неполноценности и неумеренное самомнение россиян о своем месте в мире в итоге так или иначе выльются во вспышку агрессивного национализма. Запад должен помнить, что Россия — великая страна с древней культурой. Гордость русских — их неотъемлемая, но опасная черта. «Быть русским — значит никогда ни в чем не раскаиваться, — говорила она Мэри. — Даже теперь русские неспособны на раскаяние и искупление за преступления Сталина… Эта невозможность взглянуть правде в лицо еще тревожно аукнется в будущем. Я вижу все с мрачной стороны — пожалуйста, простите меня за это».

Светлана была охвачена новой идеей — объединить все написанные ею книги в одну, озаглавленную «Очарованное странствие». Она должна была стать итогом истории ее жизни. Когда корреспондент поинтересовался у нее в 1996 году, счастлива ли она, Светлана ответила:

В середине сентября 1995 года Светлана решила переехать в Корнуолл, где они вместе с дочерью Ольгой несколько раз отдыхали в начале восьмидесятых. Светлана стала понимать, что средств, которые она получала от общества «Карр-Гомм», перестало хватать на достойную жизнь в Лондоне, в то время как подчиненная благотворительная организация под названием «Эббифилд» владела несколькими резиденциями в Корнуолле. Светлана представляла себе, как будет наслаждаться тишиной и прекрасными пейзажами (и никаких толп народа!) в маленькой деревне Маллион на восточном берегу залива Маунт. Резиденция называлась Мелвин Хаус, и, кроме домовладельца, там обитали восемь пожилых женщин. Это стоящее на скалистом обрыве здание больше напоминало пансионат в семейном стиле, чем дом престарелых, и в нем даже была гостиная для прибывающих с визитами друзей его обитателей. Вместе со своими десятью горшками герани Светлана поселилась в маленькой комнате в этом доме и написала Мэри Баркетт, что почувствовала себя «старой, очень старой внутри. Иногда все, что я ношу внутри меня, давит так сильно». Она удивлялась, как Мэри могла жить вместе со всеми призраками, населявшими Айсл Холл. Ее собственные призраки вечно преследовали ее по пятам.

Но тогда, в начале 1996 года, ей представился неожиданный шанс изгнать хотя бы некоторых из них. В 1995 году Владимир Аллилуев написал книгу мемуаров под названием «Хроники Семьи» и прислал рукопись Светлане с просьбой перевести ее на английский. Владимир был сыном Надиной сестры Анны и Станислава Реденса. Когда Светлана прочитала этот текст, ее охватил ужас. Владимир прославлял былую мощь сталинизма и ностальгировал по возвращению советской власти под видом «семейного альбомчика родственников Сталина! Какой это был кошмар!» Светлана достала свою русскую пишущую машинку и напечатала на ней пространный отзыв на эти мемуары, который затем отправила Ольге Ривкиной, сделавшей так, чтобы он прозвучал по радио в России.

То, что ее двоюродный брат пытался обелить прошлое, было для нее непостижимым. Свой отзыв она ярко и эмоционально написала по-русски, а потом быстро перевела на английский и послала своим британским и американским друзьям в надежде, что он будет опубликован также и на Западе (чего не случилось). В каждом слове ее статьи сквозило потрясение. Да мог ли Володя написать такое?

Володя, чей отец был арестован и замучен в тюрьме, удостоившись лишь посмертной реабилитации? Володя, чья совершенно далекая от политики мать оказалась обречена на шесть лет заключения в одиночке, несмотря на свое слабое здоровье (туберкулез)? Тот ли это самый Володя, за которым не переставало по пятам следовать НКВД, ГПУ, МГБ — организация, которая, как ни меняла свое имя, не переставала висеть оковами на нашей семье? Разве не он был так остроумен, когда был моложе… и не боялся высмеивать весь тот мир угнетения, лжи и смертельной опасности?..