— Молчи, поп!

— Душа вопиет, государь!

— Свой наряд подымешь припряжкой, — сказал Иван Токмакову, — а придем в Невель, отправишься новый путь торить. В обход косогора.

За косогором, версты через две, у перелеска, завиднелось сельцо.

— Гляди, цесарь!.. И тут все покинуто. — Федька указал на мертвое, занесенное снегом село. — Однако не паленая! Может, есть хоть одна душа?! Послать разведать?

Иван не ответил, но Федька и не ждал ответа.

— Васька! — крикнул он Грязному. Направь татар!.. Пусть разведают. Сыщут кого, чтоб сюда тащили!

Татары врезались в снежную целину, понеслись в туче белой пыли. Сам Симеон поскакал с ними.

— Васька! — позвал из своих саней Левкий. — Откажи государю: на мысли вельми важной стою. Жажду передать ему…

Васька догнал царские сани, передал Ивану:

— Святой отец на мысли важной стоит. Жаждет поведать тебе.

— Пусть в гузно засунет ее!

Васька вернулся к Левкию, сдерживая смех, передал слова царя.

— Господи! — перекрестился Левкий, — прости его душу грешную… Еда леть 62 мысль в гузно засунуть?! Како ж бо из главы ее выймешь?

Васька сверканул глазами и поскакал к Ивану — затейность эта пришлась ему по душе.

— Государь! — склонившись с седла, заглянул он под козырь Ивановых саней. — Святой отец удручается… Нельзя, речет, в гузно мысль засунуть, бо из главы ее не выймешь!

— Тогда пусть разом с головой засунет.

— Поди прочь!.. Прочь! — задергал головой Левкий, увидев вновь приближающегося к нему Ваську. — Ишь, глазищи разверз! Крест святой на мне, а ты скалишься на мя, аки язычник! Отринь свою скоромную харю!

— Отрину, дык не вызнаешь царского слова.

— Отринь харю и глаголь!

— Так мне не сручно.

— Глаголь — прокляну!

— Не по-божески, святой отец!

— Уж-ста ведаешь ты, аки по-божески?! Аз у бога посредник, ты бо еси овца. Глаголь, сирый!

— Так изрек государь: чтоб ты мысль свою с головой разом в гузно засунул!

— Истинно соломоново речение! — облизнулся Левкий. — Остромысл государь! Кинь скабрезиться, харя бурзамецкая, — цыкнул он на Ваську. — Мысль моя важная, попритаю ея до поры. Не пустоши ради уши государю донимаю.

Вернулись татары. Сельцо оказалось пустым.

Иван откинулся в глубь саней, подтянул к самому носу покрывавшую, его шубу, злобно засопел.

Федька осторожно сказал:

— Неужто к литвинам переметнулись?

— Возьму Полоцк, всех пригоню сюда и до единого на вереях перевешаю!

— Шаховский попустил! — уже посмелей сказал Федька. — Неужто не донес он тебе о побежках? Не вчера ж поуметнулись?

— Донес… Коли вызнал, что на Полоцк пойду! А то крыл… Мнил — не станется мне уведать. На руку ему, израднику, запустелая волость. С Курбским от Радзивилла с пятнадцатью тысячами не отбились!.. Невель но уберегли… Оттого и смерд бежит! Ему, поганому, за живот свой страшно!

— От страху ли токмо смерд бегает? — с ехидцей спросил Федька и напряг спину, словно ждал удара. — Латыш к нам бежал с-под ливонцев не от страху.

Иван шевельнулся… Федька замер.

— Ну-ну, надоумь…

— От поборов и лиха бежал к нам латыш.

— От лиха не убежишь, — быстро сказал Иван, словно заранее знал, что скажет Федька, и заранее приготовил ответ. — Мнишь, Жигимонт от своей трапезы бутызкой 63 кормить переметчиков станет? Кафтан сымет и им отдаст? Глуп ты, Басман! Поганый смерд разумней тебя. Смерд знает накрепко, что от поборов и лиха не уйти. В сих пределах никому и нигде райская жизнь не уготована. Лишь за живот свой дрожит смерд и бежит из-под нас через то, что нет ему под нами защиты. Радзивилл наступит — побьет, Жигимонт наступит — побьет!.. А воеводы мои им в том и помехи не чинят.

— Воеводы твои сами готовы переметнуться! — деранул Федька Ивана по больному месту, отомстив ему за насмешку.

— Не задирай меня, Басман! Вылетишь из саней!

— Прости, цесарь… От обиды я…

— Кто обидчив, тот изменчив, Басман.

— Рек уж ты сие… Помню. Не про меня токмо сия присказка твоя. Я душу за тебя положу!

— Душу за меня положишь?! — усмехнулся Иван. — А что господь наш, Христос-Спаситель, апостолу Петру Симону на такое ответил? Запамятовал?! Не возгласит петух, как отречешься от меня трижды!

— Пошто же не отставишь от себя, коли мнишь меня отступником?

— Люблю тебя.

— Любишь?! — Федька ерзнул на облучке: ему хотелось обернуться, поглядеть на Ивана, но не обернулся, сдержал себя, словно испугался, что увидит в глазах Ивана совсем не то, что услышал. — Како ж отступника любить?!

— Не допытывай!.. Не поп я тебе и не баба! — отмахнулся недовольно Иван, но Федькины слова все же задели его, потому что, помолчав, он глуховато и раздумчиво сказал: — И врага можно любить. Душу не обсилишь! Что богом в нее заронено, то она и источать будет. А тебя, Басман, пошто же гнать мне от себя?.. Коль и не любил бы — не прогнал! Иного-то где мне такого сыскать? Ты верен мне и предан… И будешь верен, покуда у меня сила и власть. Лишусь власти — сам уйдешь. Ты холоп, Басман, токмо больно заумный… Ты служишь не человеку, ты служишь власти. Ей ты николиже не изменишь!