— Ну а сами-то вы что думаете?

Совсем как у лекаря, подумала миссис О’Каллахан. «Здесь не болит?». «Так в каком месте болит-то, мэм?». Она сложила домиком длинные пальцы и чистосердечно ответила:

— Что это Архангел Михаил.

Пуще такого ответа ничто мистера Уайта рассердить не могло. Он уж месяц, не меньше, препирался с миссис О’Каллахан на религиозные темы, объясняя ей, с терпением поистине устрашающим, что никакого Бога нет и не было, что вселенная возникла в результате спонтанного воспламенения, после чего за работу принялся естественный отбор. Тема это занимала его столь сильно, что он даже взял на себя труд написать для миссис О’Каллахан брошюрку, в которой односложными словами растолковано было все — и про Дарвина, и про амеб. Однако миссис О’Каллахан, прочитав всего пару страниц, засунула брошюрку в гладильный аппарат, а Микки О’Каллахан, который руководствовался в жизни тем принципом, что пускай, дескать, пень работает, он деревянный, использовал ее для растопки очага, чтобы, значит, не тащиться невесть куда за хворостом. Когда мистер Уайт услышал об этом, то просто повернулся и ушел, даже и слова никому не сказав.

Обычно он заставал миссис О’Каллахан молящейся два раза в день. Утренние молитвы, обращенные к Пражскому Младенцу-Христу [1] , она читала в столовой, а вечерние на кухне — мистер Уайт забредал туда с масленкой или молотком и тут же выскакивал, прогневанный глупой виноватой ухмылкой миссис О’Каллахан. Кроме того, она посещала все мессы, какие служились в окрестностях, а первый пятничный вечер целиком отдавала молитве, это у нее было вроде марафонского забега. Вообще говоря, мистер Уайт понимал, что поэзия молитвы — единственное украшение ее жизни, однако считал, что как раз это-то для нее и плохо. А поскольку человек он был серьезно мыслящий, то и не мог справиться с желанием силой заставлять людей не делать того, что для них плохо. Как он не раз говорил миссис О’Каллахан, молитва не хороша для человека уже тем, что она, как будто обещает ему исполнение желаний. Вот например, говорил он, если вы что-то потеряли, то преклоняете колена и просите Святого Антония, чтобы он эту штуку нашел. Но нет же никакого Святого Антония, и Бога тоже нет, я про этом в брошюре все в тонкостях расписал, и получается, что время, которое вы проводите, стоя на коленях, пущено вами по ветру, вы бы лучше его на поиски потерянного потратили. То есть, на деле, вы себе этими молитвами только вредите: ровно в меру израсходованного на них времени.

Направленные против веры доводы мистера Уайта никогда миссис О’Каллахан в ужас не приводили, а вот его сама она в ужас приводила, и нередко. Мистер Уайт то и дело открывал для себя новые ее верования — к примеру, в то, что у ангелов и вправду имеются крылья, на которых они летают, или что Иисус Христос действительно был бородат, а над головой его светился нимб. Мистер Уайт пытался растолковать этой женщине, какие грудные мышцы должны быть у ангела, чтобы он мог еще и крыльями махать, и даже принес ей книгу с изображениями Иисуса Христа, сделанными аж в четвертом столетии, — без бороды и без нимба. Однако миссис О’Каллахан хоть и рассыпалась в благодарностях, книгу эту втайне невзлюбила, потому что, как она призналась однажды, портреты, в ней напечатанные, нисколько на Господа Нашего не похожи.

И чем еще нехороши были эти споры, так это тем, что мистер Уайт их неизменно проигрывал. У миссис О’Каллахан всегда находились чугунные доводы, о которые он просто лоб себе расшибал. Например, она с легкостью доказывала, что Бог действительно существует, и амеба тут решительно не при чем, — ведь Бог же сказал, что Он есть, так как же Его может не быть-то? А еще она побивала мистер Уайта по части всемогущества Божия. Всякий раз, как мистер Уайт ловил Бога на совершении чего-то смехотворного или невозможного, ну, скажем, на воскрешении двух людоедов, один из которых слопал другого и ассимилировал его телесные ткани в свои собственные, миссис О’Каллахан со всевозможной почтительностью возражала: «Так ведь, мистер Уайт, мы же знаем, что Бог может все».

Но, впрочем, вернемся к тому, что там шебуршилось в дымоходе: мистер Уайт, услышав, что это, наверное, Архангел Михаил, прямо-таки почувствовал, что им овладевает hysterica passio [2] , этакий первобытный почти что гнев.

И саркастически поинтересовался:

— У него, я полагаю, и нимб имеется?

Иронические замечания мистера Уайта, как и вообще все его шуточки, миссис О’Каллахан неизменно принимала за простые констатации фактов. В результате шутить он с ней перестал, а вот от иронии, особенно когда раздражался, воздерживаться так и не научился. И теперь она ответила:

— Ну, может, это у него шляпа такая.

И мистер Уайт, поняв, что доказать все равно ничего не сможет, заявил:

— Ладно, пойду-ка я сам на него посмотрю.

Он распахнул дверь — Домовуха уже ретиво соскребала с нее краску, — и отправился в путь, так и держа в руке масленку. Миссис О’Каллахан двинулась следом.

Ступеньки лестницы покрывала клеенка, три балясины перил были сломаны. На площадке стояло пропыленное чучело лисы, открытое, без стеклянного ящичка, с траченным молью хвостом, — и три горшка с престарелой геранью между засиженными мухами шторами. А совсем уж внизу висела пастель с изображением пика Патрика, написанная самим мистером Уайтом в память о паломничестве, совершенном им на эту гору еще до того, как он стал вольнодумцем.

Как раз около нее, миссис О’Каллахан от проводника своего отстала и, свернув в столовую и преклонив колени перед Пражским Младенцем, обратилась к Архангелу с молитвенной просьбой — чтобы он шел восвояси.

Мистер же Уайт, отметивший ее дезертирство, сошел по трем последним ступенькам и приблизился к кухне, ощутив при этом — против воли своей — душевный трепет. Он осторожно приоткрыл дверь — мало ли, вдруг из нее кто выскочит или вылетит. Мистер Уайт был человеком, привыкшим держать в доме барсуков, зайцев, кроликов, змей, лис и иных тварей, так что за край проема он заглянул с опаской, готовый, если придется, захлопнуть дверь.

Миссис О’Каллахан не соврала, там действительно пребывал Архангел — стоял прямо у средней вьюшки.

Он словно висел на темном фоне печки — в самостоятельно светившемся нимбе, — и смотрел в страшной славе своей мистеру Уайту прямо между глаз.

С полминуты просмотрев на Архангела Михаила, мистер Уайт проделал подобие книксена или полуприседания — «расшаркался», как выражались наши предки, — и поднял руку к голове, словно намереваясь снять шляпу. Поскольку шляпы там не обнаружилось, он просто неловко подергал себя за вихор, без всякого изящества поклонился и закрыл дверь. А затем возвратился в столовую, к миссис О’Каллахан.