Они свернули в переулок, где дома были уже не так роскошны, как на больших улицах, оставили лошадей в загоне при дешевой таверне и заняли комнату под крышей. Когда Эрфенштайн сунул в руку горбатому трактирщику несколько монет, Агнес задумалась, во что ему обошлась эта поездка. Он заказал для дочери новое платье. Поднявшись в комнату, отец осторожно развернул его и поднес к свету. Сшитое из красной фландрской материи, оно было украшено кружевами и серебряными пуговицами. Носить такие позволялось лишь дворянам и знатным особам, простая горожанка же за такой наряд могла оказаться у позорного столба.

– Вот, надень и расчеши волосы, – резко приказал Эрфенштайн. – Пусть этот Гуткнехт увидит, что приобретает в твоем лице настоящее сокровище.

Агнес развернулась и одарила отца гневным взглядом. Вообще-то она не собиралась возражать, но терпеть больше не было сил.

– Я тебе не дешевая брошка, чтобы продать за бесценок! – прошипела она. – Я твоя дочь! Или забыл уже? Если мне и придется выйти за какого-нибудь купеческого сынка, то хоть обращайся со мной как с человеком!

Эрфенштайн вздохнул:

– Агнес, мы уже сто раз об этом говорили. Иначе уже никак. Не забывай о Трифельсе! Кроме того, – он подмигнул дочери, – скажи еще, что платье тебе не понравилось. Одевай, будешь похожа в нем на королеву.

– На грустную королеву, – упрямо возразила Агнес.

И все-таки она влезла в платье, причем так, чтобы отец не заметил кольцо. Иначе он, чего доброго, вздумает продать украшение местному ювелиру. А она им так дорожила…

Платье сидело на ней как родное. Агнес провела рукой по материи, почувствовала, какою та была мягкой. Платье волнами ниспадало к ногам и выгодно подчеркивало грудь и бедра. Ей еще не приходилось носить таких дорогих нарядов.

– Так… красиво, – призналась Агнес и покружилась в лучах вечернего солнца, падающих в маленькое окно.

– Вот видишь? Значит, и этим толстосумам ты в нем понравишься. И, Агнес, – отец погрозил ей пальцем, – никаких дерзостей и наглых выходок, договорились?

– Буду сдержанна и скромна, какой и подобает быть супруге благородного человека. А теперь идем, поскорее покончим с этим.

Агнес развернулась и по крутой лестнице спустилась в общий зал, где на нее с завистью уставились немногочисленные посетители. Прохожие тоже не оставили без внимания ее наряд. В особенности купеческие жены, которые, перешептываясь, смотрели ей вслед. Отец шагал рядом с нею гордым каплуном. Агнес не в первый раз отметила, как одежда меняла людей. Она чувствовала себя уже не юной девицей, а госпожой.

«Госпожой Трифельса», – подумала Агнес и невольно признала, что завистливые взгляды других женщин вселяют в нее гордость.

В скором времени они дошли до монетного двора. У входа собралось целое скопище торговцев. Во второй половине дня торговля была в самом разгаре. Под тенистыми аркадами велись торги и заключались сделки. Здесь, среди богатых патрициев, платье Агнес уже не так бросалось в глаза. По широким ступеням отец и дочь поднялись к залу собраний, расположенному на втором этаже. Там люди были победнее. Они боязливо ходили из угла в угол, мяли шляпы или обеспокоенно смотрели в окна. В зал открывалось несколько дверей, и перед ними выстроились в очередь ожидающие.

– Это зажиточные крестьяне, извозчики и свободные ремесленники. Обговаривают с патрициями свое жалованье, – шепнул Эрфенштайн дочери. – Цены год от года падают, и богатые торговцы в совете могут диктовать свои условия… – Взгляд его омрачился. – К нам, рыцарям, там давно никто не прислушивается. Чертовы обдиралы! Кто бы мог подумать, что однажды я им собственную дочь…

Он резко замолчал и покачал головой.

– Ну, чего уж там. Ведь речь о Трифельсе идет.

Эрфенштайн справился насчет торговца Якоба Гуткнехта, после чего решительно постучал в одну из дверей. Не дождавшись ответа, уверенно шагнул внутрь. И мгновением позже вернулся к Агнес.

– Что такое? – спросила она удивленно. – Дверью ошибся?

– Нам… придется подождать, – процедил сквозь зубы Эрфенштайн. – У Гуткнехта пока другие посетители, поважнее нас.

Они прождали больше часа. Все это время отец, точно загнанный зверь, вышагивал перед дверью. Агнес больно было на него смотреть. От подобного обращения, как с обычным просителем, Эрфенштайн, вероятно, испытал огромное унижение.

Наконец подошла их очередь. Торговец Якоб Гуткнехт сидел за массивным столом, заваленным бумагами, пергаментными свитками и туго набитыми кошелями. Он как раз высыпал несколько монет на весы и проверил их тяжесть. На посетителей купец не обратил ни малейшего внимания. Лишь после того, как Эрфенштайн громко прокашлялся, патриций взглянул на них с наигранным удивлением.

– А, наместник Эрфенштайн, – произнес он со скучающим видом, – я вас раньше ждал… Ну да ладно. – Торговец взглянул на Агнес и наморщил лоб: – А это, должно быть, та самая жемчужина, о которой вы столько распинались в своих письмах.

Агнес вымученно улыбнулась и сделала реверанс. Оставалось только надеяться, что сын Гуткнехта пошел в мать. Торговец был жирным и бледным, берет сидел на его голове черным прыщом. Под красными поросячьими глазками набухли тяжелые мешки. Под его бегающим взглядом Агнес чувствовала себя коровой на скотном дворе.