«Господи, что же это? Что сталось с этим лицом? Неужели припадок мог так изменить человека? Верно, она уже несколько дней больна, а она, Китти, и не знала… Не известили…» – все это отрывочно несется в мозгу девушки, пока она смотрит, не в силах отвести глаз от этого почти чужого лица.

Как осунулось оно! Как заострилось! Какие черные тени легли на него. А глаза?.. Зачем так пристально, холодно, точно стеклянные, смотрят эти непомерно большие глаза?

Китти не может вынести их выражения.

– Милая, родная моя, как припадок измучил вас! – ласково говорит девушка, снова нежно прижимаясь к рукам старушки. – Но теперь, Бог даст, лучше станет, вы поправитесь. Я сегодня была у обедни и так горячо молилась о вашем и Юрия здоровье… Вот и просвирку вам принесла…

Но рука Муратовой не протягивается, как обычно, за просвиркой, благодарность не раздается из ее уст. При последних словах гостьи глаза старушки становятся еще больше: что-то темное, почти безумное мелькает в глубине расширенных зрачков.

– Юрию здоровья не надо, – тем же поразившим Китти мертвым голосом отчеканивает она.

Дрожь пробегает по всему телу девушки, страх леденит ее сердце. Ей кажется, что старушка лишилась рассудка.

Уткнувшись лицом в мягкую спинку кресла, совершенно не владея больше собой, навзрыд плачет Нелли. В сторонке, у изголовья больной, стоит до этих пор не замеченная Китти Татьяна, верная горничная Муратовой. По ее грубому немолодому лицу обильно катятся слезы, она едва успевает утирать их.

– Юрий здоров теперь, совсем здоров… Больше ему ничего не нужно, – снова звенит металлический голос. – Прочитай сама, вот… – указала Марья Львовна на лежащее близ кровати письмо.

Вдруг с лицом старушки произошло еще одно превращение: черты дрогнули, в неподвижных застывших глазах затеплилась мысль, глубокая безысходная печаль. Благодатные обильные слезы горячей струей потекли по худым щекам, и голос, прежний, глубокий, надрывающий душу звучащей в нем теперь неутешной тоской, проговорил:

– Нет больше нашего Юрочки… Понимаешь ли, голубка моя, нет его, нашего родного, нашего дорогого! Китти, моя Китти, девочка моя маленькая, осиротели мы с тобой, закатилось наше счастье, наше солнышко, наше…

Рыдания потрясали худенькое тело старушки. Свинцом легшие на сердце, не выплаканные в первую минуту, слезы бурным потоком рвались наружу, требовали простора, не щадя это хрупкое, надломленное недугом и горем существо. Рыдания становились судорожными, дыхание короче и прерывистее. Через несколько секунд, прежде чем пораженная Китти успела отдать себе отчет в страшной действительности, Муратова уже снова лежала в жестоком сердечном припадке.

Все внимание надо было сосредоточить на ней. Доктор, за которым сейчас по получении рокового известия был послан нарочный, приехать еще не успел, пришлось применять ранее прописанные им средства, имевшиеся дома.

Китти двигалась, как автомат: сама она, ее душа, весь ее внутренний мир, еще недавно ярко освещенный и согретый надеждой на близкое светлое будущее, потемнел; порыв жизненной бури беспощадно задул яркий светильник, озарявший ее путь. Вместо лучезарной радости сердца коснулось мрачное леденящее крыло смерти. Тяжелой глыбой легло горе на юную душу, надломило ее светлые трепетные крылья, раздробило мечты, развеяло надежды.

В первую минуту и потом, весь тот страшный день, девушка не успела дать себе точного отчета в случившемся. Страшный кошмар наяву овладел ею. Она силилась проснуться, отогнать чудовищное сновидение, но оно, словно змея, заползало в сердце, в мозг, в душу, леденя и мертвя их.

В этот роковой день все внимание Китти было сосредоточено на больной, только в этом направлении отчетливо и ясно работало ее сознание: не было облегчения, не было средства для усмирения страданий несчастной, которое не применила бы, с поразительной находчивостью не измыслила бы девушка. Страшное письмо, этот злополучный клочок, разбивший ее жизнь, был тут же, в ее руке. Судорожно сжав его, она в неустанной заботе о больной не успела даже прочитать подлинного содержания.

Наконец приехал доктор. Только тогда она присела и, улучив свободную минуту, прочла роковые строки. Писал Дохтуров, которому была вверена непосредственная защита Смоленска. В письме говорилось о геройстве и самоотверженности, проявленной нашими войсками, о страшных пожарах, постепенно охватывавших город и превративших его в один сплошной пылающий костер. Но даже и там, так сказать, на берегу этого огненного моря, на улицах города, русские еще сражались с ворвавшимися в городские стены французами.