Между тем в Благодатном жизнь текла особенно тоскливо и уныло. Отсутствие известий и тревога истомили Анну Николаевну, а услужливое воображение создавало картины, от которых холодело ее сердце. Обычно присущие ей твердость и бодрость окончательно покидали бедную женщину.

Однажды, поднявшись с особенно тяжелым сердцем, измученная бессонной ночью и тревожными думами, она появилась к чайному столу. Анна Николаевна уже два раза позвонила, а аккуратный Данилыч, всегда гораздо раньше барыни занимавший положенное ему место, все еще отсутствовал.

Вдруг он появился на пороге торопливым, быстрым шагом, так несвойственным его выдержанной, строгой походке. На лице старика не было обычной важности и чинности – покрасневшие веки радостно мигали, губы помимо воли расплывались в широкую счастливую улыбку.

– Честь имею доложить, что Мишка, что при молодом барине состоит, прискакал и привез вам привет от их превосходительства, и от барышни, и от Юрия Николаевича, и от Сереженьки.

Взволнованно и торопливо проговорив все это, Данилыч опять широко улыбнулся.

Но на лице Трояновой не изобразилась радость. Оно не просияло, лишь мертвенная бледность разлилась по его чертам. Услышав имя погибшего Юрия в перечне детей и мужа, Анна Николаевна страшно испугалась. Слова «привез привет» ускользнули от ее слуха. Вся застыв, она с ужасом ждала, что после названных имен Данилыч добавит роковое: «приказали долго жить».

Но дворецкий ничего больше не прибавил к сказанному. Его лицо все так же светло и ясно улыбалось.

– Что ты говоришь? – постепенно успокаиваясь, переспросила Анна Николаевна, глядя на счастливую физиономию старика. – Юрий Николаевич кланяется? Но ведь он же погиб, убит…

– Никак нет-с! Так что никакой француз их не убивал, они живы, здоровы, невредимы, чего и вам желают… Да вы, матушка-барыня, разрешите Мишке приказать явиться к вам, у него и письма имеются. Только он не отдает мне, сам, вишь ты, шельмец, желает в ваши ручки счастливые вести предоставить, – отбросив на сей раз всякий этикет, фамильярно посмеиваясь, говорил преданный слуга.

– Зови, зови! Скорей, зови! – дрожащим от радости голосом торопит Троянова, только сию минуту поняв, какое громадное счастье неожиданно посылает ей Бог.

– Скоренько, скоренько, Данилыч! Бегом, голубчик, тащи Мишку! Ой скорее! Как черепаха ползет! – обнимая старика за плечи и подпихивая его в спину, торопила подскочившая тут же Женя. – Мамусенька, миленькая, Юрий жив! Юрий жив!..

Девочка то обнимала и душила в объятиях мать, то, как маленькая, прыгала по комнате, хлопая в ладоши, на все голоса повторяя:

– Юрий жив! Юрий жив, жив, жив, жив!..

Широко осклабившись, предстал перед господами сияющий Мишка. Он, видимо, был бесконечно счастлив и горд тем, что на его долю выпало доложить такую великую радость.

– Здравствуй, Мишенька, здравствуй, милый! – приветствовала Женя вошедшего, готовая чуть не на шею ему броситься от охватившего ее восторга.

– Ну, рассказывай, все-все рассказывай! Что Сережа? Как папа? Китти? Откуда Юрий Николаевич взялся?..

Мишка добросовестно доложил, что мог.

– И генерал, и барышня, и молодой барин, все в добром здоровье. Приказали низко кланяться, просили об их не тревожиться, что все, Бог даст, обойдется. Муратовский-то барин французов поднадул да драпака у их из-под носу задал, опосля того, почитай, полтора месяца проболел, но теперь, слава Создателю, оправился и уже под Тарутином снова француза колотил… Вот извольте сами почитать, тут как есть, сказывали, все отписано.

Мишка протянул три толстых конверта.

Писали все. Два пакета предназначались Трояновой, третий, надписанный рукой Юрия, был адресован на имя его матери.

– Наказывали беспременно сию же минуту в Муратовку пакет сей доставить. Так как приказать изволите? Мне самолично отвезть, али кого другого послать изволите?..

– Нет, Миша, ты отдохни с дороги, не нужно. Мы с барышней сами передадим письмо, вот только чаю выпьем и поедем. Прикажи-ка пока экипаж закладывать, – решила Анна Николаевна.

Столько приходилось за последнее время горевать двум исстрадавшимся матерям! Потому так ярко осветила все кругом внезапно вспыхнувшая радость, так сильно задрожали от нее сердца.

Анна Николаевна даже испугалась того, как глубоко потрясло неожиданное счастливое известие надломленную горем женщину. Ей казалось, что Марья Львовна не переживет его.

Но от счастья никто не умирает. Первое впечатление радостного волнения вызвало сильный сердечный припадок, но он прошел. Теперь больное сердце могло отдохнуть, биться спокойно и ровно.