— Если она умрет, ты будешь жалеть об этом всю свою жизнь.

— Нельзя говорить такие вещи! Это гнусно!

— Прости… я не хотел…

В несколько фраз разговор был исчерпан. Мы оказались в тупике. Я помялся, потом буркнул:

— Ну хорошо, поехали.

— Спасибо, — вздохнул отец с облегчением.

Я вернулся и наспех оделся. Луиза делала вид, что спит. Я сделал вид, что верю, будто она в самом деле спит. Как же не хотелось никуда ехать! В первые дни любви каждая минута разлуки бессмысленна и невыносима. Так же немыслима, как, скажем, человек без головы.

Мы с отцом сели в машину. Надо мной буквально рок какой-то: опять ужасная ситуация, и опять когда я сутки не спал. Со стороны казалось, что я сама покладистость, но я просто был без сил. Едва мы тронулись, отец смягчился. Ко мне в гостиницу он приехал, кипя негодованием. Но видимо, теперь ему сделалось легче, и он стал почти медоточив. Совершенно невозможный человек: от ярости до заискивания один шаг. Теперь он никуда не спешил и задавал мне массу вопросов про мою личную жизнь, про женщину, которая со мной спала. Я сказал, что это та самая девушка, что подошла к нам на похоронах. Отец ничего не помнил. Еще несколько дней назад он пожимал ей руку — а теперь все забыл. (Нет, с ним явно было не все в порядке: Луизу забыть невозможно.)

Я подумал, уж не поместить ли отца в ту же больницу, что и маму. Хорошо хоть я пока в здравом уме, несмотря на то, что являюсь плодом этого союза. Ну ладно, я, конечно, перегибаю палку. До того, как у них у обоих снесло крышу, они были эталоном стабильности, если не сказать занудливости. Так что недавним событиям можно было, пожалуй, даже радоваться. Возможно, они просто играли в безумие, прячась от пустоты. Все это был маскарад стареющих и боящихся старости людей.

Оказалось, что Страховое общество Министерства образования имело в Париже три реабилитационных центра для лечения нервных заболеваний. В каждом центре было по сотне больничных мест, никогда не пустовавших. Выходит, система народного образования не только занималась образованием молодежи, но также плодила неврастеников и душевнобольных. Отец сказал, что маму сначала собирались увезти в клинику Ван Гога, но потом передумали и отвезли в ту, что носит имя Камиллы Клодель. Мне показалось кощунством называть психиатрические клиники именами таких людей. Один — художник, сошедший с ума и отрезавший себе кусок уха, другая — скульптор, проведшая в психлечебнице больше чем полжизни. Хорошенькая перспективка. Почему бы не придумать что-нибудь жизнеутверждающее: например, Пикассо или Эйнштейн? Если я когда-нибудь сойду с ума, я бы не хотел попасть в клинику, носящую имя человека, потерявшего разум или, хуже того, покончившего с собой. С таким же успехом можно назвать больницу, вытаскивающую людей с того света после аварий, именем Джеймса Дина [21] . Отца, казалось, это обстоятельство нисколько не смущало.

— Для меня Ваг Гог — это ирисы. От них веет красотой и надеждой. И потом, он же был преуспевающий художник… Ты видел, сколько стоят его картины?

— Хм… только умер в нищете.

— И тем не менее… Для меня в этом и есть надежда на будущее.

Я почувствовал, что лучше не спорить. Возможно, в чем-то он прав. Имя Ван Гога действительно вызывает положительные ассоциации: скажем, признание после смерти.

Отец легко нашел место для парковки и от этого, как всегда, пришел в хорошее расположение духа. Пожалуй, удачную парковку можно было отнести к трем его главным рецептам счастья. В определенном смысле это было символично — отец всегда стремился к упорядоченности. Я критикую его за такие мелочи, но ведь каждый радуется жизни как умеет.

Я боялся узнать правду. В последний раз, когда я видел маму, она была сама на себя не похожа. Это показалось мне ужасным. Встречались мы редко, да и близки особенно не были, но, как это ни глупо, я оставался ребенком, которому нужно, чтобы мама была мамой. То, что она теряет рассудок, выбивало у меня почву из-под ног. Я сделал все, чтобы оттянуть нашу встречу. Никто не усмотрел в том, что я не навещаю маму, свидетельство моей любви. Теперь я стоял перед дверью палаты, подняв руку, готовый постучать. Но никак не мог решиться. Моя рука замерла на полдороге, как струсивший малодушный солдат. Отец в последний момент передумал идти со мной.

— Знаешь, пожалуй, лучше, чтобы ты пошел один.

Я тихонько постучал. Никакой реакции. Я открыл дверь и вошел. Мама спала в необычной для нее позе. Судя по всему, ее накормили таблетками, и она была в забытьи. Она лежала на спине, абсолютно ровно, а раньше всегда спала на боку. Впрочем, я ошибся. Как только я сел около кровати, мама открыла глаза. Странным способом — сначала один, потом другой. Оказывается, она не спала. Она была абсолютно спокойна, как, например, воскресным утром в феврале. Она повернула ко мне голову и радостно улыбнулась.

— Здравствуй, мама, — сказал я.

— Здравствуй, мой дорогой.

Тут я почему-то расчувствовался. Я видел, что мама тоже. На нас обоих снизошла нежность — как будто она терпеливо ждала нас на краю пропасти. Я понял, что мама вовсе не сумасшедшая. Просто она боится жизни. Своей собственной жизни. Как маленькая девочка боится темноты.

— У тебя все хорошо? Я знаю, ты встретил девушку.

— Да. Ее зовут Луиза.

— Тебе это покажется странным, но я очень хорошо себе ее представляю.

— Надо было принести ее фотографию… Я знаю, я давно должен был прийти к тебе.

— Да нет, все нормально. Это просто отец твой паникует. Я сразу поняла, почему ты не приходишь.

— Правда?

— Ну конечно. Я все поняла. А еще я поняла, что я не сошла с ума. Особенно когда увидела здешних психов. Я же вижу: я не такая, как они.

— Как я рад это слышать.

— Пока что я отдыхаю. Пытаюсь выбросить все из головы. Хочу вернуться домой. Кто-то же должен заниматься твоим отцом. Он сильно меня беспокоит.