Пушкин, рождающаяся слава России, обвинен Милорадовичем, генерал-губернатором Петербурга, в сочинении подрывных поэм, выслан из столицы и переведен на службу на юг России. Даже такие консервативные и благонамеренные писатели, как Карамзин и С. Глинка, издатель журнала «Русский вестник», не избежали придирок цензуры.

Заставив замолчать поэтов, журналистов, историков, центральная власть принимается за образование. Магницкий, бывший соратник Сперанского, переметнувшийся на сторону Аракчеева, возглавляет гонения на просвещение и проводит «чистку» университетов. Начинают с Казанского. Двенадцать профессоров уволены за то, что их лекции недостаточно вдохновлялись Священным Писанием. Студентов обязали присутствовать на всех церковных службах и по благочестию определяли степень их благонадежности. Сочинения Вольтера, Руссо, Канта изъяты из библиотек, главным авторитетом в изучении истории признан Боссюэ. [67] Ректор университета Никольский на лекциях по высшей математике доказывает, что гипотенуза «есть символ сретения правды и мира, правосудия и любви», а потом уверяет учеников, что два треугольника равны третьему с «Божьей помощью». Из Казани «чистка» перекидывается в Краков, Москву, Петербург. Один столичный профессор изгнан за то, что излагал «философские системы и сразу же их не опровергал»; другой за то, что осмелился сказать: «Земля, обработанная свободными крестьянами, дает больший урожай, чем обработанная крепостными». Наведен порядок и в императорском Лицее в Царском Селе, когда-то основанном Александром, среди самых знаменитых выпускников которого – Пушкин. Профессор Куницын, любимый учитель Пушкина, уволен за распространение «опасных суждений, введенных в моду печально знаменитым Руссо». Эти драконовские меры дискредитируют учебные заведения в глазах молодежи. Вскоре в Петербургском университете останется всего сорок студентов, в Казанском – около пятидесяти. В июле 1822 года Дерптскому университету запрещено принимать студентов, слушавших лекции в европейских университетах. Через несколько месяцев последовал запрет русским учиться за границей, будь то Гейдельберг, Йена или Вюрцбург. Наконец, на всей территории России запрещено преподавать естественное право и политические науки.

Но надзора за университетами, салонами и литературными кружками недостаточно: мужики не умеют читать, но услышать опасные речи могут. Властям на местах приказано выискивать подозрительных людей, которые «сбивают с толку крестьян опасными соблазнами свободы, к которой нация не готова». В 1822 году помещикам возвращено право, отобранное в 1809 году, беспрепятственно ссылать своих крепостных в Сибирь.

Вместе с тем Александр делает вид, что по-прежнему озабочен проблемой крепостного права, и любит провозглашать публично: «Я хочу вывести нацию из варварского состояния, допускающего торговлю людьми. Если бы развитие цивилизации было достаточным, я бы уничтожил рабство, хотя бы это стоило мне головы». Еще в 1816 году он обязал генерала Киселева представить записку «О постепенном уничтожении рабства в России». Похвалив автора за добрые намерения, Александр отослал документ в архив, где он затерялся среди прочего бумажного хлама. Он также поручает особой комиссии, заседавшей в Варшаве под председательством Новосильцева, разработать проект конституции для России. Французский юрист Дэшан руководит этими пустыми словопрениями. Законченный документ [68] передан на рассмотрение царю. Александр его одобряет, но и не думает проводить его в жизнь. Чтобы успокоить свою совесть, ему достаточно помечтать о либеральной политике. Произнося вольнолюбивые речи, он поддается иллюзии, что ему по-прежнему двадцать лет и душа его открыта всему новому; на деле ему сорок, он душевно и телесно надломлен, боится перемен и все больше впадает в мрачный деспотизм. Аракчеев толкает его на путь подавления любого свободомыслия, лишь бы сохранить существующий порядок.

Фаворит, пользующийся неограниченным доверием императора, тем не менее страдает от того, что сфера его влияния ограничена гражданскими и военными делами. Царь, когда хочет воспарить душой к высотам мистицизма, призывает в наставники не его, а Голицына и Кошелева. В обществе двух этих «старых визионеров» он устраивает какие-то таинственные, длящиеся часами собрания, после которых его взор туманится меланхолической радостью. Аракчеев, не допущенный на эти беседы, бесится, точно обманутая супруга. Он не в силах перенести, что столь важная сторона жизни Александра ускользает от него. Совершенно очевидно, что он, хоть искренно верует и исправно посещает церковь, не настолько образован, чтобы обсуждать со своим властелином теологические проблемы. Однако он чует опасность, подстерегающую Александра, позволившего влиянию сект распространяться по всей стране. Как верный слуга Господа, он убежден, что церковь – самая надежная опора монархии и, стало быть, ослабление церкви ослабляет и монархию. А Библейское общество и секты разного рода ясновидцев отвращают часть народа от традиционной русской веры. Пусть царь поостережется: мистический сумбур в мыслях подготовляет сумбур в политических убеждениях! Чтобы вернее воздействовать на Александра, Аракчеев открывает ему глаза на скандальные выходки молодчиков, которым покровительствуют Голицын и Кошелев. И Александр, друг теософов, вдруг обнаруживает, что стоит на краю пропасти, в которую чуть было не угодил заодно с ними. Решительно, Аракчеев с его грубым здравым смыслом незаменим. Всякий поиск, всякая новизна в вопросах веры, равно как и в вопросах о форме правления, одинаково опасны. По настоянию отца военных поселений одержимая Екатерина Татаринова, недавно очаровывавшая царя, изгнана из Михайловского замка. Знаменитый скопец Кондратий Селиванов, на одном из сеансов посвящения осененный злополучной идеей оскопить молодого офицера императорской гвардии, оказавшегося племянником генерала Милорадовича, удален из столицы и отправлен в монастырь в Суздаль. Баронессе Крюденер, вернувшейся в Петербург, не удается, несмотря на все ее усилия, вернуть расположение Александра. «Я знаю, государь, что Вам надоедаю, что, может быть, Вас оскорбляю, – пишет она ему. – Но я не могу оскорбить Бога, нарушив его волю. Я повинуюсь ему и открываю ему все, что высказываю Вам». Раздраженный бесконечными просьбами денег своей бывшей подруги, ее неуместным вмешательством в судьбу восставших греков, как и ее беспрерывными пророчествами, царь собственноручно пишет ей письмо на восьми страницах, упрекая в пренебрежении обязанностями «подданной и христианки» и предлагая удалиться в ее имение. Обиженная баронесса уезжает в свое Лифляндское поместье и оттуда посылает последнее послание Его Величеству: «Вы страдаете, а меня разлучили с моим братом во Христе! Вы бы возвеличились как никогда, если бы припали к кресту Христову в Соборе Святой Софии и поклонялись Иисусу Христу, простершись на ступенях святой мечети, обиталище животворящего Бога!» [69] Александр оставляет письмо без ответа. А Францу фон Баадену, которого Александр ценил за мистические откровения, направлявшемуся в Петербург для встречи со своими последователями, приходится три месяца ждать в Риге разрешения продолжать путь. После чего знаменитого путешественника без всяких объяснений высылают и вдобавок лишают пенсии, которую он получал как корреспондент Министерства просвещения.

Чтобы окончательно покончить с «истерией пиэтизма», Аракчеев решается на очень хитроумный ход: объединиться с двумя представителями высшего русского духовенства – Серафимом, новым митрополитом Петербурга, и, главное, с архимандритом Фотием, тридцатилетним монахом, невежественным, экзальтированным фанатиком. Высокий, худой, с изможденным лицом и рыжеватой бородкой, Фотий завораживает свою паству магнетическим сверканием серых глаз, порывистыми жестами, вдохновенными речами. Этот аскет предается умерщвлению плоти, носит под рясой железные вериги и власяницу. Он сближается с графиней Анной Орловой, становится ее духовником и убеждается, что она «есть раба Господа смиренная и сосуд благодати Христовой». Девица в тридцать пять лет, наследница колоссального состояния, эта странная особа ездит верхом, как казак, управляет тройкой лошадей, танцует, как баядерка, но сторонится мужчин, питается кореньями и ревностно исполняет церковные обряды. Все свои миллионы, все великосветские связи она предоставила в распоряжение Фотия. Быть может, она поддается искушению, которое представляет этот святой человек, наделенный огненным темпераментом? Кое-кто поговаривает об этом, но она с негодованием отвергает подозрения. Ее союз с Фотием, уверяет она, чисто духовный. Их объединяет общая навязчивая идея – извечные козни сатаны против рода человеческого. Фотия и во сне преследуют бесы, и он храбро отбивается от них. Но всего этого ему недостаточно. С тех пор как он встретил Анну Орлову, он чувствует в себе призвание сражаться с мировым Злом: обличать и карать вольтерьянцев, мартинистов, франкмасонов, обезглавить «семиглавую гидру иллюминизма». Этот русский Торквемада, [70] рупор гласа небесного, предает словесным анафемам безбожников и нечестивцев. Для духовенства, обеспокоенного еретическим безумием, угрожающим прочности трона и алтаря, этот неистовый проповедник – лучший союзник. Голицын, по простоте сердца, не догадывается, что Фотий, изрыгая хулу на современное общество, увлеченное спиритизмом, на самом деле метит в него и его приверженцев.

Аракчеев умело ведет интригу, цель которой – свалить главного мистика Его Величества, и добивается согласия царя принять архимандрита 5 июня 1822 года. Представ перед Александром, Фотий не приветствует его, а ищет взглядом икону, которая, по обычаю, освящает помещение. Заметив икону в одном из углов, он простирается перед ней, читает молитву и, почтив Царя Небесного, медленно поднимается и склоняется перед царем земным. Этот последний, до глубины души взволнованный его божественной чистотой, благоговейно целует руку своего посетителя, часто крестится и произносит: «Я давно желал тебя видеть, отец Фотий, и принять твое благословение». Фотий отвечает: «Мир тебе, царю, спасися, радуйся, Господь с тобою буди!» И когда царь сажает его рядом с собой, Фотий важно возвещает ему об опасности, грозящей церкви от тайных врагов святой веры, которым покровительствуют приближенные к царю люди. Его апокалипсическое красноречие приводит в расстройство нервы Александра. Сам Бог наставляет его. Следуя за Голицыным и Кошелевым, он избрал ложный путь, сбился на путь протестантизма, иллюминизма. После двух часов беседы он падает на колени перед монахом, смиренно поднимает глаза на восковое, окаймленное рыжеватой бородой лицо и молит Фотия благословить его. «Когда же видел князя Голицына, – рассказывал Фотий, – не поведал ему ничто же, что с царем тайное было говорено». В благодарность за душеспасительные речи архимандрит получает от Александра алмазный крест, а от вдовствующей императрицы золотые часы. Но эти подарки не кружат ему голову. Он презирает роскошь, питается горстью овсянки и пьет только укропную воду. Его слава как чудотворца распространяется во всех слоях общества. Графиня Орлова боготворит своего кумира. Он обращается с ней сурово. Встречая его после богослужения, она вытирает с его лба пот и стаскивает с него сапоги. Царь посещает его в монастыре. В главной церкви, на верхней балюстраде, отделяющей хоры от нефа, начертано: «Здесь император Александр вместе с графом Аракчеевым и другими придворными молился, простершись рядом с Фотием».

Встреча Фотия с Александром не замедлила принести плоды. Императорский рескрипт от 1 августа 1822 года предписывает Кочубею, министру внутренних дел: «Все тайные общества, под какими бы наименованиями они ни существовали, как-то, масонские ложи или другие, закрыть и учреждение их впредь не дозволять». Этот неожиданный приговор поражает ужасом круги «братьев», среди которых немало высших сановников империи. Никто не понимает причин внезапной немилости царя к организациям, гуманные цели которых он недавно поддерживал. Прошел слух, что причина – в раскрытии тайного «заговора» польских и английских масонов. Но русские ложи к этому не причастны. Зачем же их уничтожать? «Масонство не имело в России другой цели, кроме благотворения и приятного препровождения времени, – пишет Михайловский-Данилевский. – С закрытием лож мы лишаемся единственных мест, где собирались не для карточной игры». Лабзин, издатель мистического журнала «Сионский вестник», не скрывает своего огорчения: «Что тут хорошего? Сегодня запретили ложи, а завтра принудят в оныя ходить. Ложи вреда не делали, а тайные общества и без лож есть. Вот у Кошелева тайные съезды, и князь Голицын туда ездит. Черт их знает, что они там делают». За эти дерзкие речи Лабзин уволен от должности вице-президента Академии художеств и выслан в удаленный от столицы провинциальный город. [71]

Издание «Сионского вестника» запрещено. Мистические общества и различные секты разогнаны. Но как уследить за небольшими дружескими кружками? Сердца, поклоняющиеся одному идеалу, ищут случая незаметно собраться вместе. Приходится таиться, чтобы свободно поговорить о Боге или о политике. Однако простодушный Голицын, влияние которого сильно подорвано императорским рескриптом, пока остается на своем посту и все еще не догадывается о кознях, направленных против него. Он по-прежнему с доверием относится к своему сотруднику и другу Магницкому, тогда как тот, предвидя близкое падение министра духовных дел и народного просвещения, тайно плетет против него интриги. А за всем этим стоит, держа все нити в своих руках, терпеливый, бдительный и злобный Аракчеев.

В начале 1824 года сотрудник Голицына, проповедник и протестантский пастор Иоганн Госнер, публикует в переводе на русский язык, сделанном Поповым, свое богословское сочинение «Der Geist des Lebens». [72] Фотий, набросившись на книгу, обличает ее как безбожную, богохульную, исполненную сатанинского духа. Обеспокоенные Шишков и новый министр внутренних дел Ланской также находят в ней ниспровержение христианской веры. Комитет министров рассматривает дело. Госнеру предложено покинуть Россию. Его труд сожжен. Цензоры, пропустившие столь нечестивый текст, преданы суду. Распаленного всеми этими событиями Фотия посещают видения, предписывающие ему не останавливаться на избранном пути. В доме «чистейшей девственницы» Анны Орловой собирается военный совет в составе архимандрита Фотия, митрополита Серафима, Аракчеева, Магницкого и шефа полиции Гладкова. Договорено между ними, что Серафим от имени осмеянной церкви потребует у государя отставки министра духовных дел князя Голицына. Но, представ перед императором, митрополит, оробев, лишается дара убеждения, и встреча оказывается безрезультатной. Аракчеев, держась в тени, добивается новой аудиенции для Фотия. Архимандрита проводят по тайной лестнице, служившей некогда любовникам Екатерины Великой. И снова Александр потрясен зловещими предсказаниями Фотия. «Ты мне как прямо с небес послал ангела своего святого, – восклицает он, возведя очи к потолку, – возвестить всякую правду и истину!» В течение трех часов Фотий мечет громы и молнии против нечестивцев. Его возбуждение так велико, что он весь, с головы до ног, покрывается потом. Позже он скажет, что на его теле выступил кровавый пот. Но и после этого яростного выпада Александр не спешит сместить министра. Аракчееву приказано отправиться к митрополиту и переговорить с ним в присутствии Фотия. Серафим загорается священным гневом и, стянув с головы белый клобук и бросив его на стол, заявляет, что скорее сложит с себя сан, чем будет служить с князем Голицыным, «явным врагом клятвенным церкви и государства». Тогда Фотий испрашивает позволения изложить императору письменно все обвинения в вольнодумстве и меры борьбы с ним. В четырех записках архимандрит требует удалить Голицына, восстановить надзор Священного Синода и духовенства над просвещением и распустить Библейское общество. «Повеление Божие я возвестил, – пишет он царю, – исполнить же в тебе состоит… Бог победил видимого Наполеона, вторгшегося в Россию; да победит он и духовного Наполеона лицем твоим, коего можешь, Господу содействующу, победить в три минуты чертою пера».