— Помоги мне вывести ее отсюда, Дортея… — Но Вильхельм видел, что мать неподвижно стоит у двери в горницу.

— Я все время молчала. Но теперь мне больше не надо думать о будущем Аугустина, ты и его сумела отобрать у меня. Теперь я могу говорить все, что хочу! Ты шлюха, Элисабет, ты убийца, ты неверная жена…

— Говори, что хочешь, только убирайся из моего дома! — Тяжело дыша, мадам Элисабет, продолжала теснить кричавшую и сопротивлявшуюся мадам Даббелстеен к двери. — Дортея, открой хотя бы дверь! Что ты стоишь, словно тебя громом поразило…

Наконец мать шевельнулась. Она прошла через залу и распахнула дверь, за которой лил дождь. Вильхельму показалось, что она оторвала от косяка руку мадам Даббелстеен, она и впрямь помогла выставить эту безумную из залы.

Мать и дочь на мгновение остановились в дверях. Потом мадам Элисабет сказала:

— Ступай за ней, Дортея, проследи, чтобы она легла в постель. А то будет бегать тут и кричать…

Дортея что-то ответила, но Вильхельм не разобрал ее слов.

— Нет-нет, тогда я сама, — сказала бабушка.

Мадам Даббелстеен не унялась и за дверью, но как только мадам Элисабет вышла из дома, там послышался голос ленсмана — у дома начались какие-то переговоры…

Мадам Элисабет вернулась в темную гостиную. Она без конца вытирала лицо своим передником.

— Теперь о ней позаботится Хокон. Уж он-то приведет ее в чувство. Все знают, что у Алет бывают помрачения ума. Тебе лучше пойти к ней, но будь готова: она не пожалеет твоих ушей…

— Я не могу… Не могу больше видеть эту женщину! Вы должны это понять.

Мадам Элисабет помедлила:

— Неужели ты и в самом деле никогда не слышала этих старых… слухов?

— Нет, ни слова! — В голосе Дортеи звенело отчаяние.

— Мне жаль, что все это свалилось на тебя так неожиданно… Что Алет именно сегодня впала в свое помрачение, — сказала бабушка словно увядшим голосом.

Дортея закрыла лицо руками и заплакала.

— Ну, ну, дитя. Неужели ты не понимаешь, что это только фантазии безумной женщины.

— Все? — тихо спросила Дортея.

Мадам Элисабет немного подумала, потом сказала:

— Все… Кроме того разве, что мой первый муж ревновал меня к твоему отцу. Это правда. Алет тоже была влюблена в Давида.

— И?..

— Да, — сдержанно сказала мадам Элисабет. — Боже мой, Дортея, ты сама уже почти старая женщина… Почему это так взволновало тебя? Разве ты не знала, что и твоя мать когда-то была молода?.. Ведь это было больше сорока лет назад. Да, мы с Алет обе были влюблены в Давида Фразера. — В ее голосе послышалось какое-то сытое самодовольство. — А все остальное Алет сочинила из-за своей ревности… Решительно все… Твой отец не был злодеем. Вспомни, какое у него было красивое, благородное лицо… Ведь у тебя есть его небольшой портрет, сделанный пастелью…

— На нем ничего не видно. — Дортея несколько раз судорожно глотнула воздух. — Под стекло попала вода.

Мадам Элисабет промолчала.

— Но как вы могли… как у вас хватило сил все это выдержать! — воскликнула вдруг Дортея. — Жить столько лет, зная, что говорят про вас… у вас за спиной! О, maman!

— Боже мой, дитя! Чего только люди не болтают!.. — Она негромко, но безрадостно засмеялась. — Если человек живет полной жизнью, он не обращает на это внимания.

— Но… но… — Дортея начала заикаться, — а если об этом узнает ваш теперешний муж…

— Хокон, — в голосе старой мадам Элисабет снова послышалось прежнее сытое самодовольство, — он тоже вырос не в теплице. Такому старому солдату, как Хокон, случалось слышать кое-что и похлеще… Но сейчас, моя девочка, тебе следует лечь в постель. А когда ты проснешься, все покажется тебе уже не таким страшным.

— Я не хочу идти к ней! — горячо прошептала Дортея.

— Не хочешь, значит, не пойдешь. Горница наверху в доме Уле сегодня свободна. Я отведу тебя туда, молодые, надо полагать, уже легли. А Хокон объяснит Алет, что с ее стороны глупо вести себя так, будто она мечтает о смирительной рубахе.

Матушка, верно, покачнулась, и мадам Элисабет поддержала ее.

— О, мама, мама! — плакала Дортея, позволяя вывести себя из залы. Вильхельм обратил внимание, что она сказала «мама», а не «maman».

Он выбрался из-за дров и, приоткрыв дверь, оглядел мокрый от дождя двор, чтобы убедиться, что путь свободен. Потом побежал вдоль стены под падающими с крыши каплями, чтобы найти, где бы ему спрятаться. Из спутанного мотка мыслей в его голове потянулись отдельные нити.