Наконец, он положил. Я сглотнул слюну, слезы лились ручьями. Я не плакал, слезы катились сами по себе.

Почему я позвонил? Не могу сам объяснить. Предполагаю, чтобы предупредить ряд действий, которые, в конце концов, принесут всем вред — и Арне Моланду, и нам, другим. И несмотря на состояние замешательства, в котором я пребывал: я действовал. И на манер, который в лучшем смысле слова следует назвать приличным и вежливым. Конечно, я вмешался в жизнь Арне Моланда, но сближение с ним произошло ненавязчиво. Осторожно я начал дело, в которое свято верил. Арне Моланд не был полностью потерянным, безнадежным. Мой решительный телефонный звонок был первым шагом на пути возвращения Арне Моланда в рамки законности. И еще небольшим напоминанием, что он не один со своими трудностями.

У Мохаммеда Кхана собралось мужское общество. И совершенно открыто. Едва ли уместно выяснять, были ли у Мохаммеда Кхана занавески на окнах или не были. Здесь это не имело значения. Везде горел свет, все было видно, как на ладони. Четверо мужчин восседали за круглым столом. Кто они? Сразу не скажешь. По всем признакам родом они с востока, я подумал — из Пакистана. Черные блестящие волосы и жесткие бороды. Они разговаривали с увлечением, эмоционально, жестикулируя руками и пальцами. Но о чем? Судить трудно.

Я не знал этих людей — «новых соотечественников», как называли их некоторые в Норвегии. Не совсем прилично. Я заметил, что сам, как только подумал, о чем они говорят, сразу перешел на укоренившиеся у нас представления. Автоматически мелькнуло, что сидят и обсуждают женитьбу шестнадцатилетнего ребенка. Когда отец решил сообщить сыну, что семья выбрала для него подходящую невесту? Было ли правильно с их стороны сообщить ему, что ее внешность сравнима больше всего с внешностью бульдога и что ее нрав — предмет обсуждения всех, для кого пакистанский был родным языком? Или лучше обратить внимание сына на многочисленные банковские счета ее семьи в Швейцарии? Что молодой человек сказал в ответ? Какова его реакция? Послушно согласился с отцом? Так было и у нас раньше, советы отца — закон, которому ты обязан подчиняться. Но в современной Норвегии эти правила давно потеряли свою силу и актуальность.

Но, с другой стороны, почему обязательно эта тема? Почему я решил, что мужчины сидят и обсуждают женитьбу в духе старой средневековой традиции? А разве невозможно предположить, судя по возбужденным лицам гостей, что обсуждаются результаты футбольных матчей и непонятное предпочтение Мохаммеда Клана футболистам команды «Бранне» из Бергена, а не команде «Розенборг» из Тронхейма? А такой вариант: четверка планировала покушение на жизнь Салмана Рушди, а не обсуждала возможности совместной поездки на автомобиле на север Норвегии, например, в Стокмаркнес? С женами и со всем семейством? И все же… Они были чужие. Для норвежца кажется уже таинственным и конспиративным, если он видит трех или четырех смуглых мужчин, обсуждающих нечто непонятное на непонятном языке эмоционально и быстро, с жестами и мистическими взглядами угольно-черных глаз.

Но важнее выяснить, чем занимался Мохаммед Кхан? Вот так каждый день? Злюсь, ругаю себя, что не знаю ничего о пакистанцах и их обычаях, потому что теперь я просто бессилен пояснить увиденное. Четверо мужчин за столом. «Ну и что, прекрасно», — скажут некоторые. Хотя на самом деле ничего прекрасного нет. Четверо норвежцев за столом — понятно. К Петтеру приходят в гости парни. Они говорят о девочках, спорте и дешевом спиртном. Ребята-холостяки собираются каждую неделю по четвергам. Но Мохаммед Кхан был пакистанец, и я даже не могу отгадать, женат ли он. Выдумка или правда, что пакистанские женщины ведут себя всегда незаметно? Где жена и дети? Сидели на кухне? Притихшие, как мышки? «Мохаммед Кхан» — написано на табличке у звонка в дверь. Означает ли это, что человек, безусловно, несомненно жил один, как я, — без женщины? Обычно или необычно для пакистанцев писать имена обоих супругов на входной двери? Признаюсь в своем полном невежестве. Не могу знать. Кухня Мохаммеда Кхана оставалась почти недоступной моему взору, зато комната просматривалась во всех ракурсах. Но я увидел, что на кухне зажгли свет. Все жены всех четверых мужчин сгрудились сейчас на кухне? Тогда они сидели без малейшего движения, иначе бы я заметил. Мысль была неприятна мне. Четыре гордые пакистанки с длинными иссиня-черными прядями волос сидели и сидели, тесно прижавшись друг к дружке! Как манекены в витрине! А все потому, что их прародитель пророк Мухаммед предписал им вести себя так. Кстати, а почему все мусульмане мужского пола называются Мухамедами? Ну, глупость какая! Конечно не все, однако, большинство. Встречаются еще мусульмане по имени Али, насколько я помню. Мухамед и Али, Али и Мухамед. Мухамед говорит Али:

— Али, привет тебе от Али.

Али:

— Какого Али ты имеешь в виду, Мухамед?

— Ну, Али. Брата Мухамеда. Одного из сыновей старого Али.

И так далее.

Вопрос для меня в общем-то неважный. Я только сейчас задумался над ним, когда рассматривал четверых пакистанцев.

Мужчины в квартире Мохаммеда — Али, Мухамед и Мухамед, в возрасте тридцати, возможно сорока лет. Насколько мне помнится, я слышал где-то, что нормальный пакистанец должен быть женат; под «нормальным» я понимаю без дефектов. Правильно или ошибаюсь? Или это дошедшие до меня выдумки моих более или менее расистски настроенных соотечественников? А как обстоит дело с гомосексуальными пакистанцами? Они тоже женятся?

Я открыл телефонную книгу на «Мохаммед Кхан». Адрес правильный — Гревлингстиен 17«б». Профессия не указана.

Позвонить?

«Нет», — ответил я сам себе. Конечно, мне очень и очень хотелось спросить этого Мохаммеда Кхана, как он и его друзья — Али, Мухамед и Мухамед воспринимают нас, норвежцев, но… я не осмелился. Боялся, что так или иначе поставлю его в неловкое положение. Боялся, что он будет поддакивать мне, не скажет прямо, что он думает, а если случайно и скажет, так только из вежливости и только то, что не оскорбит меня. Настоящая информация получится в том случае, если Мохаммед Кхан захочет честно и правдиво, без оговорок рассказать мне о чувствах, которые он испытал, увидев впервые толстого, расхлябанного и полупьяного норвежца, одетого только в шорты и ничего более. Рассказать, что он думал, когда его пригласили на обед — лютефиск [21] с беконом? Понимает ли он книги Яна Черстада [22] ? Заметил ли он фотографию норвежской женщины, премьер-министра, одетой в плотно сидящую на ней прорезиненную одежду, когда она стояла на водных лыжах? Смеялись ли они над нами? Или покачивали только меланхолично головой и меняли тему разговора, если кто обронял случайно замечание по поводу этой странной страны на севере? Как они воспринимают празднование рождества в Норвегии? Каково мусульманину Мохаммеду Кхану — легко или тяжело — примириться с фактом, что каждая, без исключения, лестничная площадка в блочных домах города-спутника день изо дня пахнет жареной свининой, а норвежцы тем временем в ожидании ее воздают хвалу своему Господу крепкими напитками? Одно хуже другого. Я попытался поставить себя на их место, так сказать, поменяться ролями. Я, Эллинг, в Пакистане. Будто немой, рассматриваю пакистанское рождество, мысленно сравнивая с норвежским. Сижу испуганный в крошечной квартире на окраине Карачи. Город пропитан запахом жареных по самым лучшим рецептам крыс. На базаре только и разговоров о том, как нужно готовить, чтобы хвост получился хрустящим. Обсуждения и советы по телевизору. А если мне приходилось близко пройти на улице мимо взрослого мужчины, прямо в лицо ударял запах и дымок опиума или гашиша. Подозрительные типы выпускают целую очередь пуль в соседние блоки, а потом кончают жизнь самоубийством, прыгая с балкона.

Чудно.

Я удивляюсь.

Значит, если принять во внимание эту схему, Мохаммед Кхан и его друзья должны были вести себя точно так же.

Ночью мне приснился престранный сон, да, постыдный даже, можно сказать. Я находился в кабинете врача, каким он приблизительно являлся мне в моих ночных фантазиях с Гру, когда она обследовала меня. Светло-зеленые стены, белый потолок. Ослепительно белое окно. Я стою на холодных плитках пола, раздетый догола, то есть, в одежде Адама. За столом возле окна сидит человек неопределенного пола, его лицо постоянно меняется. В начале это была женщина, та, которую я видел на почте, рыжеволосая, вытягивавшая смешно свой рот в букву «о». Потом она превратилась в Эриксена из социальной конторы. «Ты должен нам, Эллинг, — сказал он. — Ты должен понять. Мы ждем, ты должен показать нам свои ладони». Потом снова женщина с почты, она смачно водила кончиком языка по губам — вперед, назад и вокруг; нетрудно было понять, что означали эти движения. Я рассердился не на шутку и в то же время перепугался. Я не привык к такому даже во сне. Чтобы сказать начистоту: я никогда не оголялся перед женщиной; понимал, что сейчас вижу сон, не более… все равно ужасно неприятно. К тому же я не мог двигаться (такое часто бывает во сне), меня словно приклеили к линолеуму на полу. «О», — сказала она. «О». «О». «О». Я сразу догадался, что она насмехалась надо мной. Подозревал и причину, уж точно мой половой орган показался ей комичным. Неприятно стало до боли. Ведь вот какая, высмотрела… нашла самое слабое место. А все дело в том, что мой мужской член немного искривлен, самую малость. Налево слегка повернут. Но отклонений в связи с этим у меня не наблюдается. Мочусь я нормально, струя льется водопадом, импотенцией не страдаю, правда, мужская сила остается неиспользованной. Но это уж другой вопрос… Нет, просто небольшой безобидный изгиб. Но безобидный или не безобидный, дети — злы и все подмечают. Не намеренно, конечно. Помню, какая мука была для меня после уроков гимнастики идти в душевую. Школьные годы учат многому, я не доверял никому. «Дужка» называли они меня. И еще — «Крючок», «Зиги-заги-пипка». Но мой член, отнюдь, не зигзагообразный! Немного отклонен влево, вот и все. Но дети склонны к преувеличениям. Я давным-давно простил их. Но теперь во сне, когда я стоял перед этой бабенкой с почты, прошлые горести и обиды пробудились во мне с новой силой. Сон дикий, переполненный абсурдными деталями… но я хорошо помню, что я стоял и наблюдал за ней, за ее делами в медкабинете. А потом снова Эриксен из социальной конторы. «Так лучше, — сказал он. — Намного лучше». Я не имел представления, что он думал или на что он намекал, но я вздохнул с облегчением, когда женщина с почты исчезла. Я предпочитал иметь дело с социальным куратором мужского пола. Хотя… он тоже совершенно откровенно и с большим интересом изучал мой половой орган… Но что поделаешь! Все равно данная ситуация мне нравилась больше. Так думал я, пока не наклонил голову и не посмотрел вниз. Квакнул от удивления, это я хорошо помню. Издал настоящее лягушечье «квак». А почему? Потому что половой член, отныне называемый пипка (так я решил), был не мой. Или точнее сказать: пипка, которую я теперь узрел, была не та, которую я держал каждый день в руках. Пусть она была маленькая, ну и что! Теперь она была намного больше моей, эта пипка, и находилась в наполовину приподнятом положении, что меня сильно и сильно встревожило. Сказал я «больше моей?» Правда в том, что меж ногами я имел настоящую лошадиную пипку. Я чувствовал себя смехотворно, тело… оно было не мое! И вдобавок этот Эриксен из социальной конторы сидел и приговаривал: «Намного лучше!» Я пытался открыть глаза, пробудиться, понимая умом, что это всего лишь сон. Но если раньше помогало, то сейчас мне как бы не удавалось вырваться из оков сновидения. И оно продолжалось. Становилось все хуже и хуже. Более и более унизительней. У Эриксена из социальной конторы вдруг возникла еще одна голова. Теперь у него были большая и маленькая головы. Маленькая принадлежала женщине с почты. Она больше не лизала и не слюнявила языком губы, но это была она. Я нисколько не сомневался. «Лучше, — сказали они хором. — Намного лучше».