В том же году доктор Флобер отсылает из больницы Луи Буйе, студента-медика, принятого на службу в минувшем году, бывшего одноклассника своего сына по руанскому колледжу, из-за того, что тот попросил за столом вина вместо сидра и позволения не ночевать дома. Таким образом, в своей профессиональной практике, равно как и в семейной жизни, доктор Флобер проявляет отеческую строгость. Он надеется на то, что Гюстав, такой рассеянный, такой уязвимый, успешно сдаст экзамены. В противном случае что делать с ним? Однако 24 августа 1843 года Гюстав провалился, получив «два черных и два красных шара». Флобер приходит в отчаяние при мысли о том, что работал впустую. Отец спокойно воспринимает неудачу и настойчиво советует ему продолжить изучение права. Покорный сын, Флобер, не сказав ни «да», ни «нет», едет в Руан, а оттуда в Ножан-сюр-Сен, где гуляет, мечтает, купается в реке, радуется жизни в кругу семьи. Потом снова Руан, город, который, судя по его словам Эрнесту Шевалье, он ненавидит: «Там есть прекрасные церкви и живут глупые люди. Он отвратителен мне, я его ненавижу и призываю на него все кары небесные за то, что там родился. Горе стенам, которые приютили меня! Горе буржуа, которые знали меня мальчишкой, и мостовым, на которых начали твердеть мои пятки! О Атилла, о добрый человеколюбец с четырьмя тысячами всадников! Когда же ты вернешься, чтобы испепелить эту прекрасную Францию, страну сапожных стелек и подтяжек? И начни, прошу тебя, с Парижа, а заодно и с Руана». [56] В декабре он возвращается в Париж. Брат Ашиль, который стал хирургом-ассистентом в Отель-Дье в Руане, приезжает к нему и привозит по его просьбе «белый жилет с лацканами» и «две наволочки». После его отъезда Флобер снова остается один и, как прежде, растерян. Он встречает Новый год у Коллье, а праздник Святого Сильвестра у Шлезингеров в Вероне. И всюду демонстрирует вызывающее отвращение к обществу. Он даже открыто критикует политику «этого бесчестного Луи-Филиппа», что шокирует некоторых влиятельных приглашенных. А Каролине говорит: «Я – медведь и хочу остаться медведем в своей берлоге, в своей пещере, в своей шкуре, в моей старой медвежьей шкуре; жить спокойно и подальше от буржуа обоего пола». [57]

Наконец 1 января 1844 года он возвращается в Руан, где собирается провести несколько дней. Но – как и обещал! – вернется в Париж к 15 января, чтобы снова записаться на лекции на юридическом факультете. Нужно преодолеть университетский провал. Ухватившись за соломинку, он получит, может быть, лицензию и станет адвокатом. Мечта его родителей и его собственный кошмар!

В январе 1844 года в семье прибавилось забот: доктор Флобер решил построить шале на участке, которым владеет в Довиле. Сыну Ашилю необходимо поехать на место для того, чтобы изучить возможность расположения дома. Он отправляется туда в двухместном довольно неудобном экипаже, купленном отцом в прошлом году. Гюстав, приехавший из Парижа, будет сопровождать его в этом путешествии, чтобы высказать свое мнение. Братья уезжают из Пон-л’Евек глубокой ночью. Экипажем правит Гюстав. Неожиданно он теряет сознание и падает на сиденье. Растерявшийся брат везет его до ближайшего дома и пускает кровь. После нескольких надрезов ланцетом Гюстав открывает глаза. Его перевозят в Руан. Отец в недоумении. Что это: эпилептический криз или неврома болезни? [58] Он склонен считать, что эпилептический криз, и соответственно лечит сына. Флобер следует его строгим предписаниям. Чтобы спустить как можно больше крови, на затылке больного делают дренаж из конского волоса; ему запрещено мясо, вино, табак; беспощадно очищается желудок. На грани сил он пишет Эрнесту Шевалье: «Старина Эрнест, ты едва не распрощался – сам того не подозревая – с тем честным человеком, который пишет тебе эти строки… Я еще лежу в постели с дренажом на шее, гораздо менее гибким, чем деталь доспехов, защищающая шею офицера национальной гвардии; я пью таблетки и отвары; но в тысячу раз неприятнее всех болезней в мире – пугало, которое называется режимом. Так вот, дорогой друг, у меня было кровоизлияние в мозг, что-то вроде мини-апоплексического удара с последовавшим за ним нервным расстройством, от которого я еще не оправился. Это случилось не дома… Мне три раза подряд пускали кровь, и наконец я открыл глаза. Отец хочет оставить меня здесь надолго, чтобы хорошо пролечить; настроение бодрое, ибо я не знаю, что такое волнение. Но состояние отвратительное: при малейших ощущениях нервы натягиваются, как скрипичные струны, колени, плечи и живот дрожат, как листок. Что ж, такова жизнь, sic est vita, such is life. Видимо, я не скоро вернусь в Париж, разве что, может быть, на два-три дня накануне апреля, чтобы попрощаться с домовладельцем и уладить кое-какие незначительные дела». [59] И неделю спустя ему же: «Да, старина, у меня дренаж, который течет и чешется, от него одеревенела шея. Он так раздражает меня, что я потею. Мне очищают желудок, пускают кровь, ставят пиявки. Хорошая еда запрещена, вино пить нельзя, я – конченый человек… Вот такие дела! Как мне все это осточертело! Трубка! да, трубка, да, ты верно прочитал, даже старушка трубка, трубка мне запрещена!!!

А я так любил ее, и только ее! Да еще холодный грог летом и кофе зимой». [60]

Когда в его состоянии намечается улучшение, он едет в Париж, чтобы записаться на лекции на юридическом факультете. Однако приступы тотчас возобновляются. Они случаются почти каждый день. Дренаж на шее стесняет его. Он пытается свыкнуться с ним. «Сегодня утром я брил бороду правой рукой, хотя дренаж мешал мне, а так как рука не могла согнуться, то было очень больно, – пишет он брату. – Я все еще подтираю задницу левой рукой. Я приучил ее к этому». [61] И Эрнесту Шевалье: «Не проходит и дня, чтобы из глаз время от времени не сыпались искры». [62] Во время одного из приступов доктор Флобер, пустивший сыну кровь, так взволнован из-за того, что она не пошла, что принимается лить на руку горячую воду. В смятении он не заметил, что это кипяток. Обожженный больной не падает в обморок. Шрам останется на всю жизнь. Когда его спрашивают об ощущении, которое он испытывает во время приступов, он говорит: «Сначала сверкает огонь в правом глазу, потом в левом, все кажется золотым».

Так как приступы становятся все более частыми, доктор Флобер считает, что сыну следует оставить изучение права и жить в покое, в семье, под постоянным присмотром. Это решение совпадает с заветным желанием Флобера. Юридические науки, профессия адвоката, жизнь в Париже вызывают такой ужас, что болезнь кажется ему почти спасительной. Он втайне надеется на то, что благодаря ей ему удастся избежать профессиональных и общественных обязанностей, с тем чтобы посвятить себя творчеству; он отдалится от жизни своих современников, чтобы углубить свою собственную жизнь; он станет самим собой, и родители не смогут его ни в чем упрекнуть. Сознавая этот переход от одной судьбы к другой, от одного Флобера к другому, он напишет: «Я сказал окончательное „прости“ практической жизни. Моя нервная болезнь явилась переходом между этими двумя состояниями». [63] И некоторое время спустя: «У меня были две совершенно разные жизни. Внешние события символизировали конец первой и рождение второй. Все это – математически. Моя активная, увлеченная, взволнованная жизнь, полная потрясений и самых разных впечатлений, закончилась в 22 года. В это время все неожиданно изменилось и началось нечто новое». [64]

Однако дальновидный глава семьи, доктор Флобер, думает дать возможность жить в уединении своему больному сыну, от которого не следует более ждать успехов в какой-либо области. Он продает землю в Девиль-ле-Руане, где пройдет железная дорога, и покупает за девяносто тысяч пятьсот франков загородный дом Круассе, в нескольких километрах от Руана. Семья с радостью переезжает туда до окончания работ по устройству. Это прекрасный замок XVIII века с садом, вытянувшимся вдоль реки и пересеченным липовой аллеей. [65] В доме просторные и светлые комнаты, из окон которых сквозь листву деревьев видна искрящаяся Сена. Доктор Флобер, любящий комфорт, богато обставляет дом. Здесь есть кровати красного дерева с завитками на капителях, игорные столы орехового дерева, глубокие кресла, каминные часы фирмы «Буль», множество безделушек. В погребе – бутылки с изысканным вином, в ангаре – экипаж хозяина и лодка для Гюстава.

Флобер живет мирно в деревенском покое и тишине. Он читает, купается в реке, плавает на лодке, однако мать волнуется, как бы не случился приступ, когда он находится далеко от дома. Она следит за тем, как он уходит и приходит. И спокойна только тогда, когда он закрывается в своем кабинете. Освободившись от лекций по праву, он возобновил работу над «Воспитанием чувств». С пером в руке он сознает, что наконец нашел свой путь. Вдали от салонных пересудов и мишуры почестей он не испытывает ни малейшего желания публиковать многочисленные рукописи, которые лежат в ящиках его стола. Мечтавший в ранней юности попасть в первые ряды писателей, быть знаменитым и известным, он сегодня желает одного счастья – в тени и одиночестве создать большое произведение. «Сомневаюсь, что когда-нибудь опубликую хоть строчку, – напишет он Максиму Дюкану. – Знаешь, в голову мне пришла отличная идея: дожить до пятидесяти лет, ничего не опубликовав, однажды разом издать полное собрание своих сочинений и на этом остановиться… Мне хотелось бы стать настоящим художником прежде всего для себя самого, не заботясь ни о чем другом; вот это было бы прекрасно; вот к чему надо, наверное, стремиться». [66]

В этой мысли его укрепляет и то, что, к счастью, у него нет никаких материальных забот. Ему не нужно зарабатывать на жизнь. Благодаря мудрому управлению отца доходов семьи будет достаточно для того, чтобы позволить ему жить, не испытывая необходимости превращать в деньги то, что он пишет. Он жалеет писателей, которые нагоняют строки и обхаживают критиков. Когда Эрнест Шевалье защищает диссертацию, он поздравляет его, иронизируя: «Браво, молодой человек, браво, очень хорошо, очень хорошо, очень доволен, чрезвычайно доволен, восхищен! Примите мои поздравления, соблаговолите принять комплименты, позвольте засвидетельствовать мое уважение к вам… Школа правоведения побеждена… Ты хотя бы не забыл пописать на угол этого заведения, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение?.. Это отличный повод для того, чтобы повеселиться – отплясать сумасшедшие канканы, дикие польки, великие качуча. [67] Нужно украсить себе голову цветами и сосисками, выкурить трубку и испить 200 000 987 105 310 000 стаканчиков вина». [68] Он сожалеет и о том, что другой его друг, Максим Дюкан, стремится во что бы то ни стало к литературному и светскому успеху. Чем настоятельнее Максим Дюкан советует ему вылезти из своей дыры и позволить узнать себя, тем больше он упорствует, желая оставаться неизвестным. Один хочет наслаждаться всеми удовольствиями жизни, другой отказывается от тщеты и с какой-то яростью защищает свою независимость, одиночество и свою тайную работу. Болезнь усугубляет эту мрачную предрасположенность его характера. Между тем приступы случаются реже; нервы успокаиваются; временами он может считать, что выздоровел. Разочаровавшись в Максиме Дюкане, которого считает неглубоким, он сближается с Альфредом Ле Пуатвеном, взгляды которого, кажется ему, более близки его собственным представлениям об искусстве и жизни. «Мы, в самом деле, ошиблись бы, если бы расстались, если бы не учли нашего призвания и нашей взаимной симпатии, – пишет он ему. – Каждый раз, когда мы пытались расстаться, в этом не было ничего хорошего. Я еще помню тягостное впечатление от нашей последней разлуки». [69] И несколько месяцев спустя такое страстное признание: «Нет, я считаю, что не должен жалеть, когда думаю о том, что я тебя… Если бы тебя не было, что осталось бы мне? Что сталось бы с моей внутренней – то есть настоящей – жизнью?» [70]

Эта неожиданная привязанность Флобера к Ле Пуатвену раздражает Максима Дюкана. Он ревнует оттого, что не является больше лучшим другом Гюстава, и боится, как бы Ле Пуатвен своим лицемерием и грубостью не оказал плохого влияния на друга. Бесспорно, грязные письма Ле Пуатвена побуждают Флобера пользоваться тем же языком; однако, следуя ему, он подчиняется мужской склонности к непристойностям, которая не затрагивает его глубинных чувств. Однако Дюкан настаивает: «С твоим изысканным умом кривляться вслед за развратным человеком, Греком незапамятных времен, как он сам говорит; а теперь, даю тебе слово, Гюстав, он смеется над тобой и не верит ни одному слову из того, что сказал тебе… Не сердись на меня и напиши, что ты меня немного любишь». [71] И в том же письме отчаянное признание: «Если бы ты знал, как я тебя люблю и как страдаю, когда вижу, что ты нашел счастье там, где его нет!»