– На поверхность? – расхохоталась она скорее безумно. – Moi? [8]

– Но тебе понравится. Ты взгляни!

– Вы это бросьте, – остерегла она их; но они все равно ей показали, как прикольно это будет – там, внизу, где Кармоди, морской, а впоследствии космопорт, раскидывал липкие ароматные крылья навстречу наступающей ночи…

В нелепых стеклянных башнях – куда не сунется по делам человек мужеского пола, там такие вырастают, – гасли огни. Портовые улицы внизу затягивало теплыми ароматными дымными сумерками, а по улицам, вдоль Манитауна и Корниш, к балдежным барам авеню Фри-Ки дрейфовали представители всех разумных видов Кармоди. Культивары и высокотехнологичные химеры всех размеров и сортов, огромные и с бивнями, цветастые карлики, обладатели слоновьих членов, стрекозиных или лебединых крыльев, обнаженных грудей, разукрашенных по последней моде живыми татухами или картами сокровищ; они теснились на тротуарах, зыркая на смарт-пирсинги друг друга. Там и сям проскакивали девушки-рикши, с икроножными четырехглавыми мышцами, модифицированными, чтобы лучше справляться с нагрузкой, на твикнутых протоколах энергопереноса АТФ; гуляки же, ублаженные местным опиумом, принюхивались к ароматам caf'e 'electrique. И конечно, повсюду кишели обитатели теней, быстрее взгляда, мелькали на углах, материализуясь в переулках и без устали нашептывая извечное свое заклинание: У нас получишь чего хочешь.

В кодовых мастерских и татуажных салонах, куда ни кинь, заправляли одноглазые шестидесятилетние поэты, нагрузившиеся бурбоном «Кармодийская роза»; за витринами были выставлены образцы товара и гибридные проекты, в узких окошках демонстрационных комнат прокручивались анимированные почтовые марки, ордена воображаемых войн или мешки подарков с безобидными, судя по расцветке, сластями, – тут уже яблоку было негде упасть, а тем временем мужчины и женщины в дизайнерской одежде неспешно, уверенно фланировали с террас корпоративных анклавов над Корниш, [9] оживляясь в предвкушении земной кухни. Они направлялись к ресторанам в гавани, к огням гавани на темно-винной морской глади, откуда затем, поздно вечером, вернутся в Манитаун – создатели богатства, подвижники преуспеяния, чуточку слишком хорошие для всего такого, по собственному описанию, а все ж таинственным образом возбуждаемые дешевкой и безвкусицей. Нарастал гомон голосов. Над толпой носился смех. Везде музыка, звуковые эффекты, перетекая друг в друга, резали уши, спорящие друг с другом басы слышны были за двадцать миль в море. А над всей этой суетой реял резкий, требовательный феромон человеческого предвкушения, запах, слагаемый не столько сексом, похотью или агрессией, сколько навязчивой смесью ароматов дешевой жратвы и дорогих духов.

Серия Мау знала эти запахи, как знала звуки и виды.

– Вы себя так ведете, словно я вообще ничего об этом не знаю, – сказала она сетевым операторам. – А я-то знаю. Девушки-рикши и парни с татухами. Тела! Я там была, я этим занималась. Я такого навидалась, я больше не хочу.

– Ты бы хоть культивара себе вырастила. Ты такой красоткой станешь.

Они вырастили ей культивара. Ее саму в возрасте семи лет. Украсили бледные ручонки замысловатыми спиральными браслетами цвета хны, облачили в белое атласное платьице до пола, с муслиновыми бантиками и кружевной оторочкой. Существо робко уставилось куда-то себе под ноги и прошептало:

– От чего отказалась, то вернулось.

Серия Мау отогнала теневых операторов.

– Не нужно мне тело! – прикрикнула она на них. – Не хочу я красоткой выглядеть. Не нужны мне эти телесные ощущения.

Озадаченную культиварку ударило спиной о переборку и протащило по ней до пола палубы.

– Ты меня не хочешь? – спросило существо. Продолжая поднимать и опускать взгляд, оно зашлось в приступе плача. – Я не уверена, где я… – успело произнести оно, прежде чем веки его устало сомкнулись и тело перестало шевелиться. А теневые операторы прижали тонкие лапки к лицам и убрались по углам, издавая шум вроде жжж… жжж… жжж…

– Откройте мне канал к дяде Зипу, – велела Серия Мау.

Дядя Зип, портняжка, работал в ателье на Генри-стрит, вниз от мола. Некогда он был знаменит, а его выкройки лицензировались во всех крупных портах. Энергичный толстяк с лазуритовыми глазами навыкате, запавшими белоснежными щеками, губами как розовые бутоны и животом, подобным огромной восковой груше, он утверждал, что открыл первоисточники жизни, закодированные в белках окаменелостей Радиозалива, менее чем в двадцати световых годах от края самого Тракта. Стоило ему верить или нет, зависело от тесноты знакомства. Какие бы коды ему там ни удалось обнаружить, стал он не богаче обычного ательера: дядя Зип не стремился к большему – во всяком случае, так утверждал. Он жил с семьей над ателье, по каким-то церемониальным соображениям. Жена его носила ярко-красные платья танцовщицы фламенко. Все дети были женского пола.

Когда Серия Мау явила свою уловку в центре ателье, дядя Зип давал концерт.

– Это для пары друзей, – сказал он, увидев, как она поднимается. – Останься – и кое-чему научишься. Либо же приходи позже.

Дядя Зип был облачен в белую рубашку и черные брюки с поясом на уровне подмышек. Он играл на клавишном аккордеоне. На обеих белых как мел щеках проступили розоватые пятна, что придавало ему сходство с большой фарфоровой куклой, блестящей от пота. Его инструмент, древний и сложной конструкции, с клавиатурой цвета слоновой кости и сверкающими хромированными кнопками, поблескивал и мерцал в сиянии неоновых огней Кармоди. Играя, он покачивался из стороны в сторону в такт аккордам. Пел чистым, взрывным контратенором. Не видя его, трудно было заключить, кто поет – женщина или мальчик? Лишь потом едва сдерживаемая агрессия выдавала мужчину. Аудиторию составляли трое или четверо темнокожих мужиков в тесных брюках, люрексовых рубашках, с помпезными прическами цвета черного янтаря; они пили и болтали, вроде бы даже не слушая исполнителя, хотя при особо высоких, яростных раскатах с едва заметным одобрением усмехались ему. Время от времени в открытое помещение забегали две-три девчонки и дергали дядю Зипа, называя его папой. Дядя Зип продолжал, притопывая ногами, играть и утирать пот с бровей китайской фарфоровой куклы.

Наигравшись вволю, он отпустил слушателей; те исчезли в ночи Манитауна с непринужденной ленивой грацией хипстеров, только их и видели. Сидя на стуле, портной тяжело переводил дух. Потом, отдышавшись, наставил толстый палец на Серию Мау Генлишер.

– Привет, – сказал он. – Ты что, решила уловку сюда спустить?

– Ой, да полно тебе! – ответила Серия Мау. – Я дома этой чухни наслушалась.

Уловка Серии Мау имела кошачье обличье. Модель низкого класса, кодировавшая цветом перемены настроения. В остальном же неотличимая от домашних кошек Древней Земли – маленьких, нервных, остроносых, привычных тереться мордой обо все подряд.

– Посылать уловку портняжке – оскорбление, знаешь ли. Навести дядю Зипа лично или не приходи вообще.

Он утер лоб огромным белым носовым платком и рассмеялся высоким, не лишенным приятности смехом.

– Если хочешь стать кошкой, – предложил он, – я тебе без труда такую склепаю.

Он склонился к ней и несколько раз потыкал рукой голограмму.

– А это что? Это призрак, юная леди. Без тела ты – фотино, реактор слабого взаимодействия нашего мира. Я тебе даже выпивку не выставлю.