– Это что-то необыкновенное! Я не спал всю ночь! Самые простые слова у Пушкина звучат совершенно по-новому. Когда он говорит о Медном всаднике – просто слышишь звон копыт его лошади по мостовой… А сама история – как она прекрасна! Этот несчастный Евгений, этот ничтожный чиновник, который, потеряв все, осмеливается упрекнуть царя в том, что он виноват в бедствиях, обрушившихся на голову бедняги!…

– Да, – согласился Алексей. – Да, ты прав: «Медный всадник» – это бессильный бунт бесконечно малого против бесконечно великого. А знаешь ли ты, что император Николай I, прочитав поэму в рукописи, немедленно догадался, в чем ее разрушительный смысл? Разгадал, что таится за строками, и предписал Пушкину сделать немыслимое количество исправлений, после чего взбешенный поэт засунул свое творение подальше в ящик, и оно увидело свет только после его смерти…

– Каждому из нас в жизни попадается свой Медный всадник, – вздохнул Кузьма.

Алексея его соображения несказанно удивили: ему самому и в голову не приходило соотнести прочитанное с реальностью, и теперь его неприятно поразило самоочевидное, казалось бы, открытие. Да-да, разумеется, его мать и есть та самая бронзовая статуя, которую всякий слабый человек ощущает у себя за спиной. Находясь в Санкт-Петербурге, он не так уж часто вспоминал о матери и даже редко писал ей, зато здесь, в Горбатове, только о ней и думал. Она преследовала его, как навязчивая идея, она давила его, она вела его, взяв за руку – как будто он внезапно вернулся в детство. Пора бежать из деревни. Порвать все нити, связывающие его с родительским домом, с семьей, с прошлым. Только этой ценой он может добиться счастья в жизни. А Кузьма, который не может сбежать отсюда? «Что станет с ним после моего отъезда?» – впервые подумал Алексей. Подумал, но тут же и прогнал эту мысль. В любом случае ему придется остаться тут до женитьбы брата. Он должен…

Алексей налил себе второй стакан чаю. День обещал быть ясным. Почему бы не воспользоваться этим и не съездить в Тулу? Купит для Кузьмы несколько чистых холстов, как обещал.

– Сейчас я отправлюсь в город, – объявил он художнику, попивая чаек. – Видишь, я не забыл своего обещания.

Кузьма принялся горячо благодарить молодого барина, потом остановился, задумался на миг и спросил:

– Не можете ли вы дать мне почитать и другие книжки?

– Охотно! – ответил Алексей. – А пока оставь-ка себе «Медного всадника». Я дарю его тебе.

Произнося эти слова, он испытывал чувство странного удовлетворения – именно такое сопровождает проявления хорошего отношения к сирым и убогим, если последнее приправлено острым ощущением собственного превосходства.

Прискакав галопом на поляну, Марья Карповна остановила коня и легко спрыгнула на землю. На ней была серо-голубая амазонка с длинным шлейфом и маленькая круглая шапочка, украшенная петушиным пером, широкая складчатая юбка выгодно подчеркивала гибкость стройной талии. Алексей и Сметанов, ненамного отставшие от хозяйки поместья, тоже спешились. Еще с утра она решила выпить чаю прямо на травке. Левушка вообще-то хотел присоединиться к приятной компании, но мать воспротивилась. Марья Карповна потребовала, чтобы младший сын остался в Горбатове – скорее всего, полагала: сын станет развлекать Агафью Павловну, и в результате их свиданий наедине, которые она старалась организовать всеми правдами и неправдами, в конце концов между женихом и невестой вспыхнет-таки искра, восторжествует-таки взаимная любовь. А идея сегодняшней прогулки с пикником принадлежала Сметанову, который все чаще и чаще появлялся в большом доме, и Алексея удивляло, что его мать не скрывает удовольствия от визитов этого румяного, неповоротливого и болтливого человека. Любому было слышно издалека: он пуст до звона. Это один только фасад – ничего более. Неужели такой в общем-то умной и самодовольной женщине настолько необходимо, чтобы ей безудержно льстили, неужели ей приносили радость комплименты этого провинциального фата?

Поляну окружали могучие березы с серебристо-белыми стволами, словно бы перехваченными снизу и до самой кроны во многих местах черными кольцами. Алексей улегся в бледной трепещущей тени деревьев на траву лицом кверху, заложил руки под затылок. Над ним, наслаиваясь в воздухе пластами, просвечивая когда изумрудным, когда красновато-золотистым, двигалась, будто живая, сплетенная из веток и листвы зеленая вселенная… Сквозь дыры в этом волнующемся на тихом ветру лиственном плаще виднелось небо. Свежее, чуть горьковатое дыхание подлеска отдавало примятыми папоротниками, влажным мхом, подгнивающей корой… В любое другое время Алексей наслаждался бы этим отдыхом на траве после верховой езды, но присутствие Сметанова отравляло все удовольствие. Ему казалось, что он стал чужим в своем лесу. Сметанов, напротив, чувствовал себя совершенно вольготно: он отряхивал от трухи пень, оставшийся от срубленной осины, чтобы Марья Карповна могла сесть на него, не испачкав амазонки. Она села, и он, опираясь на локоть, улегся у ее ног – поза была элегантной и в то же время как будто бы молитвенной.

Прибыл Лука. Коляска, подпрыгивая на пересекавших лесную тропу корнях деревьев и камнях, показалась у въезда на поляну. Кучер и казачок выгрузили самовар, специальный сундучок для пикников и корзину с провизией. В мгновение ока перед Марьей Карповной на траве расстелили скатерть и вздули самовар. Наклонившись к этому гигантскому медному сосуду, мальчик дул в вертикальную трубу, чтобы уголья скорее разгорелись. Когда чай был подан, Алексей встал и подошел к матери, беседовавшей со Сметановым. Усевшись по-турецки перед парочкой, он мелкими глотками прихлебывал обжигающий напиток и время от времени откусывал от баранки.

– Ах, какой прекрасный день! – вздохнул Сметанов. – Когда я чем-то встревожен, когда сердце мое утомлено мирской суетой, достаточно мне прийти сюда, в этот березовый мир, и сразу успокаиваюсь… Я не так уж много путешествовал, но уверен в том, что Россия – поистине самая красивая страна на свете!

По обыкновению, расчувствовавшись, он тотчас же впадал в поэтическое настроение с непременным патриотическим оттенком.

– Да, да, – вторила ему Марья Карповна. – Мы живем в настоящем раю. Однако я побаиваюсь, что царь, ослепленный порывом великодушия, может разрушить все это. Освобождать крепостных – какое безумие!

– Безумие, на которое наше правительство ни в коем случае не пойдет, можете быть уверены! – отозвался Сметанов. – В крайнем случае отпустят на волю домашнюю прислугу, дворню. Но прикрепленных к земле крепостных… Их же нельзя освобождать, не дав им хотя бы клочка пашни и огорода – иначе откуда им взять средства к существованию? А этот клочок – у кого его отобрать? У помещиков? У землевладельцев? Это значило бы ускорить их разорение, уничтожить целый социальный класс, веками являвшийся главной опорой престола. Государь император не может желать гибели истинной России!…