— Чем дальше в лес, тем больше дров.

— Да. Хочешь, чтобы я заскочил к тебе, Джим?

— Нет. Встретимся у Бейглена. Примерно в половине первого.

— Хорошо.

— Увидимся там.

Послышались какие-то отдаленные звуки, частично заглушаемые его голосом. Я попрощался и повесил трубку. С минуту я стоял, пытаясь понять, что же мне послышалось в трубке. Потом до меня дошло. Похоже, это дверной звонок с его мелодией: динь-динь-йон. Кто-то звонил в дверь? Если так, тогда, должно быть, это кто-то, кого Джим ждет; во всяком случае, он мне ничего не сказал.

Я достал из холодильника банку мелко нарубленных свежих креветок и сыпанул немного на поверхность воды обоих аквариумов. В маленьком аквариуме у меня живут резвые гуппи, а в огромном двадцатигаллонном бассейне обитает целая община. Рыбки жадно заглатывали хлопья креветок, пробиваясь сквозь пышные заросли мириофиллума и волнистые ленты кабомбы. Очень мило.

— Приятного аппетита, рыбы.

Иногда я с ними немножко разговариваю. Потому что люблю моих рыбок. Дело еще, наверное, и в том, что в этом двадцатигаллонном аквариуме, где обитают маленькие полосатые зебры, полупрозрачные стеклянные рыбки и переливающиеся всеми цветами радуги неоны, существует удивительно спокойный мир. Я наблюдаю за резвящимися беззаботными и безвредными созданиями, и это доставляет мне удовольствие, я отвлекаюсь и отдыхаю. Ведь так просто жить и радоваться жизни.

Мне бы хотелось понаблюдать за ними подольше, но сегодня для этого не совсем подходящий день. Я сказал рыбкам «до встречи» и еще раз вышел в мир, где обитают люди.

Этот мир людей сегодня наводил щемящую тоску.

Кто-то играл на органе. Болезненные, вибрирующие ноты вырывались из открытых дверей покойницкой Бейглена, корчились в лучах солнца, извивались на траве и липли к моим ушам, пока я припарковывал у обочины свой «кадиллак».

Приехал я заранее, до начала службы оставалось еще полчаса.

Органная музыка сводила меня с ума. Я чувствовал отвращение к органной музыке и тем заунывным, грустным мелодиям, которые, как мне кажется, всегда воспроизводил этот музыкальный пыточный станок. Я предпочитаю веселые песни — даже на похоронах. Но звуки органа продолжали терзать тишину, расползаясь в воздухе, как черви.

Я поднялся по ступенькам и вошел внутрь. Было прохладно. В скупых лучах плясали пылинки. Я осмотрелся, но Джима не увидел, поэтому направился в глубь церкви, где должна была проводиться служба. Несколько человек угрюмо сидели на скамеечках в передней части комнаты, на возвышенности был установлен гроб, усыпанный цветами, но Джим и здесь отсутствовал.

Что-то, друзья мои, не то — тревожная мыслишка вползла в мою голову, извиваясь там как звуки органа. Я вспомнил веселый перезвон дверного звонка: динь-динь-дон — сразу перед тем, как Джим собирался повесить трубку. Значит, кто-то был у его порога. Возможно, поступило какое-нибудь известие, всякое бывает. Нечего беспокоиться. Но холодная тревога шевелилась и крепла.

Я разыскал телефон возле входной двери и набрал номер. Телефон Джима звонил, снова звонил, но никто не отвечал. Люди входили в церковь, шли медленно, скорбно, молча. Служба скоро начнется. Может, Джим уже в дороге, рулит сюда. Может быть. Но я не собирался больше ждать и маяться. Я вышел на улицу и бегом устремился к машине. Газанул и помчался на бешеной скорости вверх по Сансет, едва успевая проскакивать на желтый свет. Остановившись у дома Джима, я буквально выпрыгнул из машины, оставив дверцу открытой, и, преодолевая враз по три ступеньки, взлетел наверх и перемахнул через перила.

Передняя дверь не была плотно закрыта. Между дверью и рамой оставалась щель в четверть дюйма. Я постоял, собираясь с духом, медленно поднял руку и толкнул дверь.

Она приотворилась еще на несколько дюймов и застыла как бы в нерешительности.

Да, я уже знал.

Я его еще не видел. Но уже знал.

Я осторожно толкнул дверь, отворив ее ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть внутрь. И плотно закрыл. Джим лежал на спине, его длинное тело распростерлось на трех ступеньках, головой вниз, ноги возле двери. Глаза закрыты. На белой рубашке расплылось красное пятно, и тонкая влажная красная струйка стекала с уголка рта мимо глаза и терялась в черных волосах.

Я опустился перед ним на колени, приложил ухо к груди, где сердце. Жив. Кажется, жив.

— Джим, — позвал я и погладил его по щеке. — Джим...

Кожа теплая. Что-то шевельнулось у меня под ладонью. Его губы вздрогнули, и веки затрепетали.

— Джим! — Мой голос гулко прогремел в пустой комнате.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. Моргнул, снова посмотрел на меня и уже не моргал.

— Держись, приятель. У нас все получится.

Я вскочил на ноги, бросился к телефону и связался с оператором.

— Непредвиденные обстоятельства. — Я старался сдерживать голос и говорить четко. — Несчастный случай. Ранили человека. Пришлите «скорую помощь» и полицию.

Я продиктовал адрес, подождал, пока оператор спокойно повторит его, и повесил трубку. Вернувшись к раненому, я опять склонился над Джимом.

— Все будет в порядке, приятель... Полиция уже в пути. Все будет хорошо. — Но в глубине души я ругался, проклиная все на чем свет стоит, включая самого себя. Я не переставал повторять: