— О крутизне сказать ничего не могу, а то, что ты был человеком непростым... Это очевидно.

— Что пишут новенького? — Пафнутьев показал взглядом на газеты.

— Ха, для меня все новенькое.

— Интересно читать?

— Да, — больной неопределенно повертел рукой в воздухе.

— Все понятно?

— Не понял? — он с удивлением посмотрел на Пафнутьева.

— Поскольку ты кое о чем забыл из своей прошлой жизни, то я и спрашиваю — все ли понятно, о чем пишут наши мыслители, вдохновители, провокаторы и прочая шелупонь?

— В общем... Да.

— Встречаются незнакомые слова?

— Незнакомые? — больной задумался. — А, знаете, нет. Не встречаются.

— А эти все брифинги, саммиты, эксклюзивы, консалтинги, которыми, как дерьмом, вымазали русский язык... Эти слова понятны?

— Знаете... Да. А почему об этом спрашиваете?

— Пытаюсь понять, кто ты есть.

— И кто же я?

— — Если мы выйдем на улицу, остановим сто человек и спросим значение слов, которые я только что произнес... Выговорить их второй раз у меня просто нет сил... Так вот, только один из ста сможет объяснить их значение. А для тебя они ясны.

— Я как-то об этом не задумывался... Хотя задумывался о многом.

Овсов молчал, давая возможность Пафнутьеву проявить свою проницательность, умение понять человека, заставить его сказать нечто существенное. Последние слова убедили Овсова, что Пафнутьев действительно может поговорить с человеком с пользой для себя.

— Ты знаешь, что с тобой случилось? — спросил Пафнутьев.

— Да... Степан Петрович рассказал во всех подробностях. Теперь знаю.

— Но сам не вспомнил, как все это произошло?

— Нет.

— Тебя, наверно, ищут?

— Должны... Если есть кому.

— А кто может тебя искать?

— Друзья... Враги, — улыбнулся Зомби. — Учитывая характер происшедшего... И тем, и другим я просто необходим.

— Почему?

— Ну... Событие в общем-то из ряда вон... Правильно? Автомобильная катастрофа, тяжкие последствия, материальный ущерб... Погиб человек...

— Это кто же погиб? — спросил Пафнутьев.

— Я себя имею в виду. Причем, не просто погиб, а исчез... Пропал, не оставив следов. При загадочных обстоятельствах... Так можно сказать?

— Можно, — кивнул Пафнутьев. — Продолжай.

— А раз так, то необходимо похоронить хотя бы то, что от меня осталось. Головешки какие-нибудь... Но возможны и отклонения... Вот в газете прочитал сегодня... Горы невостребованных трупов — близкие родственники не хотят хоронить — дорого... Нет денег. Случается, что трупы родственников просто выбрасывают на свалки... Их обнаруживают, начинается следствие, проводятся розыскные меры, устанавливают личность трупа, находят его родственников... И выясняется, что никакого преступления нет, человек помер от инфаркта, а обнищавшая родня свезла тело бывшего кормильца на свалку... Новые времена, новые нравы, — больной усмехнулся.

— Ладно, все это я и без газет знаю, — хмуро сказал Пафнутьев. А почему ты решил, что у тебя могут быть враги?

— Ну... Враги должны быть у каждого порядочного человека. Мне так кажется. А если они есть, то им тоже необходимо убедиться, что я погиб. Я здесь уже три месяца, но не видел ни друзей, ни врагов... Это мне кажется странным. Ил" я ошибаюсь?

— Нет, — вздохнул Овсов. — Не ошибаешься.

— Может быть, я вообще не из этого города? Может быть, меня ищут в других местах?

— Ты из этого города, — сказал Овсов. — Тебя искали... Вскоре после того, как ты попал к нам, чуть ли не на следующее утро... Да, наутро после операции. Был человек, интересовался...

— Был? — быстро переспросил Пафнутьев.

— Заглядывал, — с нарочитой беспечностью подтвердил Овсов. — Молодой такой, румяный, в нынешней униформе — зеленые штаны навырост и черная кожаная куртка.

— А каков из себя?

— Зайди в любой коммерческий киоск и там обязательно встретишь. Короткая стрижка, ежик над невысоким лбом, легкая полноватость от обильной, качественной пищи и частых застольев. Самоуверенность хозяина жизни. Чрезвычайная обидчивость на почве комплекса превосходства. Все они вдруг в одночасье решили, что отныне и навсегда страна принадлежит им. Причем, не просто так, а по закону, по справедливости, поскольку долгие годы они, эти качки с вислыми животами, страдали в лагерях, маялись без свободы слова, воевали за страну и отечество... И вообще, все, что происходило со страной печального за эти десятилетия, это происходило с ними лично. И вот их горести кончились, наконец, они могут взять все свое, когда-то отнятое, обратно. И берут. Такой вот примерно молодой человек приходил ко мне наутро после операции.

— Чего хотел? — хмуро спросил Пафнутьев.

— Интересовался самочувствием пострадавшего.

— Как он его назвал?

— Никак. Доставили, спрашивает, вечером несчастного с Никольского шоссе после аварии? Доставили, говорю. Как он? — спрашивает? Уточняю — вы спрашиваете о нем или о том, что от него осталось? Он понял эти мои слова, как сообщение о смерти, — Овсов кивнул в сторону больного.

— И как он воспринял эти слова?

— С явным облегчением. Это меня насторожило, я начал уточнять о ком именно он спрашивает, кого представляет, кто такой сам... И он завилял. Знаешь, как виляют молодые и не очень умные люди?