Сысцов кивнул, принимая довод. Его шерстяная куртка в крупную клетку прекрасно вписывалась в теплые тона осени, в осенние краски, в возраст самого Сысцова.

— Но есть возражения... Колов исчез, когда Байрамова не было в городе. Это установлено точно.

— А Пахомов погиб, когда Голдобов был в Сочи.

— Да, — согласился Сысцов, принимая и этот довод. — Но погиб и Байрамов. Довольно странно погиб для своего положения, для своей роли в городе... Вам не кажется?

— Внутренние разборки, — беззаботно махнул рукой Пафнутьев.

— Нет, не согласен, — Сысцов помолчал. — Окружение, к которому принадлежал Байрамов, не пользуется обрезами. Если бы его прошили очередью из автомата израильского производства, я бы мог с вами согласиться. Но в него всадили порцию рубленного свинца. Скажите мне, Павел Николаевич... Скажите мне, пожалуйста, не лукавя, не тая... Если Колов действительно погиб... Вы знаете его убийцу?

— Да.

Какой-то бес вселился в Пафнутьева и ему нестерпимо хотелось дерзить. Этот неторопливый размеренный разговор, хозяйское одергивание Сысцова, его бесконечная уверенность в собственном всемогуществе, да к тому же и графинчик водки, который опустевал прямо на глазах, сделали Пафнутьева куда бесшабашнее, чем требовалось в его положении.

— Кто? — спросил Сысцов.

— Он далеко.

— Дотянусь.

— Уже дотянулись...

— Как?! Еще один труп?!

— Видите ли, Иван Иванович... Это ведь только мои смутные догадки, неподкрепленные предположения, зыбкие...

— Я уже понял, что вашим самым зыбким догадкам можно доверять. Отвечайте, Павел Николаевич.

— Амон.

— Не верю, — сказал Сысцов, отворачиваясь лицом к дому. — Зачем? Какой смысл? Цель?

— Мы живем в странном мире, Иван Иванович... Меня, например, удивило, что вы даже не спросили, кто такой Амон... Значит, вы его знаете. У меня мелькнула догадка... Амон бывал на этой даче?

— Видите ли, Павел Николаевич... Последнее время я начинаю привыкать к тому, что многие странности в моей жизни упираются в вас, Павел Николаевич. Чем вы это можете объяснить?

— Странности потому и называют странностями, что они не имеют объяснений.

— Да? — усмехнулся Сысцов. — Ну, что ж... Ладно. Оставим это. Я очень ценил Колова. Это был надежный и верный товарищ. Я мог положиться на него во всем. И Анцыферов ни разу меня не подвел... С вашей подачи я допустил расправу над этим человеком... Сожалею об этом. О том, что произошло с Кодовым, вы знаете гораздо больше, чем говорите, вы причастны к его исчезновению... Однако, молчите. И правильно делаете. Но даже то, что соглашаетесь сказать... Заставляет меня опасаться вас, Павел Николаевич. Байрамов недавно появился в моей команде... И вот его уже нет... Что происходит, Павел Николаевич? Кто следующий?

— Вы так ставите вопрос, Иван Иванович, что, право же, мне приходится просто придумывать, чтобы...

— Остановитесь! — Сысцов раздраженно махнул рукой. — Не тратьте сил на пустые слова. Я сам, прямо сейчас, могу сказать, кто будет следующей вашей жертвой.

— Было бы очень интересно, — сказал Пафнутьев, выплескивая остатки водки из графинчика в стакан. — Кто же этот человек по вашим предположениям?

— Я, — сказал Сысцов.

— В каком смысле? — это все, что мог произнести Пафнутьев в этот момент, все что мог сообразить. Слишком круто повернул разговор Сысцов. — Вы хотите уйти? — спросил Пафнутьев, едва справившись с неожиданностью.

Сысцов усмехнулся.

— Вы — молодец, Павел Николаевич. Умеете себя вести. Нужно отдать вам должное. Жаль, что вы не в моей команде, жаль, что не пожелали работать со мной. Мы бы многое сумели сделать. Вы нравитесь мне тем, что ни перед чем не останавливаетесь. Это прекрасно. Мы с вами одинаковые люди, но вот только почему-то в разных лагерях. Жаль...

— Видите ли, Иван Иванович...

— Заткнись, — первый раз за весь разговор Сысцов сорвался, перейдя на «ты». — Последние полгода я постоянно чувствую холодок за своей спиной... Теперь я понял, откуда дует этот сквознячок... От вас, Павел Николаевич. Я, наверно, выгляжу старше этой очаровательной девушки, которая угощает нас сегодня... Но, смею вас заверить... Я не во всем ее разочаровываю. Вам понятно, о чем я говорю? Доходит?

— Да, Иван Иванович. Вы говорите, что полны сил, жизни и любви.

— Совершенно правильно. И поэтому уходить не собираюсь. Ни по собственному желанию, ни по вашему, Павел Николаевич...

— Не понял? — Пафнутьев склонил голову к плечу.

— Сейчас поймете... — Сысцов порылся во внутреннем кармане своей теплой куртки и положил на стол перед Пафнутьевым гранки статьи, которую Пафнутьев только вчера поправив и кое-что вписав, отправил Фырнину в Москву. Статья должна была появиться через два дня в центральной газете. Отправил ее Пафнутьев с проводником поезда, но, похоже, этот способ, давно испытанный и опробированный, перестал быть самым надежным. Изъяли люди Сысцова пакет у проводника, изъяли! Значит, за ним, за Пафнутьевым, слежка. Значит, многие шаги его Сысцову известны...

Пафнутьев отметил про себя, что фигуры, маячившие в отдалении, приблизились к их столику. Один из парней сметал листья в кучу, второй подравнивал дорожку, третий стоял, прислонившись к дереву, продолжая покусывать лист клена. "Он же горький, — некстати подумал Пафнутьев, — «Как он может грызть его столько времени...»

Дрогнувшей рукой Пафнутьев развернул, все-таки развернул гранки, увидел собственную правку, свои же замечания, свое же небольшое послание Фырнину...

— Что скажете, Павел Николаевич? — с улыбкой спросил Сысцов.