— А я на засаде один раз шуганулся капитально. Ну, вы помните, да? Самое трудное — это на место засады выйти, чтоб местные не заполянили.

— Ну, ясен перец: только из ППД на броне тронешься так сразу пошла сигнализация по хребтам: ночью — фонариками, днем — зеркальцами, дымами...

— Ну, вот. Мы уж по-всякому извращались: и на духовских машинах выезжали, и в афганских шмотках, и с колонн спрыгивали... Раз сработает — и все, на следующий раз они уже научены.

— Мы, помню, пробовали пехом выходить. Сперва проехали по маршруту на броне и заложили тайники в развалинах всяких. Ну, воду там, жрачку — чтоб на себе не переть. Планировали как: ночами будем идти от тайника к тайнику, а днями в развалинах этих отсиживаться. Ну, суток за трое и дотопаем до места.

— Получилось?

— Да хер там. До первого тайника дошли — а его уже какие-то хорьки местные разрыли. То ли шакалы, то ли кто — следов до фига всяких было. РДВ с водой все прогрызены, сухпаи все раскурочены. Только сгущенка осталась, там банки попрочней были. А тушенку всю разгрызли, суки — у нее жестянка мягкая, в костре даже сгорала спокойно. Про галеты уж не говорю. На втором тайнике — та же самая херня. Ну, ясно, что засада накрылась. Без воды особо не повоюешь. А пока броня за нами подошла — собака от жажды подохла. Бойцы всю свою воду ей споили, а все равно — загнулась, бедолага. Жалко было псину — такой умница был. Засадный пес, специально обученный. Вожатый его, минер, весь ревом изошел.

— Ну, так я чего говорю — решили мы попробовать под видом облета высадиться. Загрузились, полетели. Одну посадку сделали, вторую, третью — на четвертой высадились и в сухое русло упали. Летуны шаг-газом поработали, пыль подняли, чтоб нас замаскировать маленько, и дальше полетели — еще пару посадок обозначать. А мы лежим, не дергаемся.

— Пастухи там не шастали? А то помню, эти пуштуны чуть кого увидят — в момент вкладывают. И все, в течение дня они так подтягиваются не торопясь, обкладывают, как волки, а как стемнеет — па-анеслась! И вертушки по темноте хрен чего сделать могут.

— Да сверху, вроде, не видели никого. А так — кто их знает... Но так, вроде — ничего, тихо. Лежим, темноты ждем. Я еще лежу так и думаю: а вот приползет сейчас кобёр какой-нибудь, или скорпион — фиг ли делать? Схомячить его, что ли?

— Не приползли?

— Не, только говновозок набежала груда. По рукам бегают, суки, по башке — противно, блин! И не сгонишь...

— Что за говновозки?

— Да жуки такие черные. Их в пустыне — как грязи. Не видел, что ли?

— Да внимания как-то не обращал...

— Такие шустрые-шустрые! Бывало, сядешь погадить, не успеешь встать — как они тут же набежали. Всю кучу облепят, аж самой кучи не видать. Пара минут — и ни фига не осталось. Во санитары пустыни, блин!

— Ага, и это они тебя сразу так облепили...

— Вот только не надо этого! Без гнусных намеков попросю!

— Да я чего... Я ничего... Просто это... Природу-то не обманешь...

— Короче! Возвращаемся от говна к героическому рейду. Дождались мы темноты. Вроде, все тихо. Встали, пошли. А топать быстрее надо — время для выхода самое удобное: луна в те дни как раз на ущерб пошла Самое то: пару часов темно, а потом уже луна и всходит — сиди и наблюдай. И вот, времени у нас на то, чтоб к месту засады выйти — где-то два с половиной часа. Ну, прогнали до хребта, а за ним — тропа, на которую мы сесть и собирались. Но все равно, до восхода луны до места дойти не успели. Идем так по склону, в тени стараемся держаться, и чтоб на фоне неба не маячить. Почти дошли уже. И такой участок попался, весь луной освещенный, никак не обойти. Ну что — бегом надо, по-быстрому его преодолеть. И вот только мы на это освещенное место вышли, вдруг внезапно такой хохот: ХА-ХА-ХА!!! Отовсюду, блин! И эхо ещё! Ё-моё, я там охренел. А рядом — пулеметчик мой, Чингиз Рымбаев (Рэмбо кликуха) — присел, стволом по сторонам крутит, и — не поверишь — я слышу, как у него сердце молотит!

— Шакалы, что ль?

— Ну! Ка-ак брызнут по хребту — только камушки посыпались. Вот же козлы...

— Шакалы — они такие... Я, помню, тоже сперва офигевал: то ребенок где-то рядом плачет, то хохочет кто-то... Ну хоть как сходили-то?

— А, это... нормально. Караванчик завалили — небольшой, правда, но ничо, богатый. Пускач эрэсовский везли, эрэсов десятка три... Нормальная засада вышла.

— Блин, зимой в засаду до чего же хреново ходить было...

— Да уж, чего хорошего... Начштаба, бывало, вызывает задачу ставить, а сам глаза в сторону отводит — ясно же, что никакие караваны до самой весны там ходить не будут, потому что снегом все перевалы закрыты. А хрен ли толку, раз у старшего начальника на карте все так красиво нарисовано — типа, все караванные тропы засадами перекрыты.

— Слушай, сейчас вспоминаю — и сам не верю, ведь как-то же сидели на этих тропах — по трое суток, в снегу, мороз за двадцать, и хрен костер разожжешь. Покурить — и то втихаря, в спальник с головой залезешь, посмолишь по быстрому в кулак...

— И ведь хрен кто болел! Вот честно — иной раз такая мысль проскакивала: заболеть бы! Простыть там, или как — хоть с недельку бы потащиться, отоспаться. Так ни фига же никакая зараза не брала, елки...

— Зато летом этого добра хватало. Как самая война начинается, так и пошли валиться пачками — кто с желтухой, кто с дизентирией... Дрисбат сплошной.

— Доктор наш, помню, первое время офигевал — что за ископаемые болезни на него свалились? А потом — ничего, привык «Э-э, батенька, да у вас тифок-с! Извольте в лазаретик-с...».

— А наш доктор, когда его приехала комиссия из Кабула драть за желтуху в отряде, попытался за счет духов отмазаться: вот, говорит, недавно нас они эрэсами обстреливали, так вот разрывы были какие-то не такие, как обычно — немного слабее бабахали, я так подозреваю, что это они против нас применяли бактериологическое оружие!..