— Дэ-ээ-ссс! Немедленно передавай 304-му и 101-му: нарушителя задержать и конвоировать в базу. Вдвоем!

— Есть!

— И где, мля, 709-й?

Вопрос повисает в воздухе.

А на пограничном катере номер 709, полным ходом, как вы понимаете, возвращающемся из-за границы, в люке моторного отсека появляется вахтенный моторист — стриженная голова в наушниках, и с любопытством разглядывает две кучки огней — два пограничных корабля, пролетающие справа и слева мимо на встречных курсах. А всякие люди слушают эфир:

— Сашок, где эта «пятнашка»? И вообще, какого хера мы за тебя бегать должны, а?? — раздаются посреди невнятного ночного бормотания 16-го канала голоса командиров кораблей. — И где твой радист?

— У меня ничего не работает, ни радио, ни локация!! Буду ремонтироваться на позиции!! — нагло врет старлей Сашка, исчезая в бурунах за кормой «старших братьев». — Нарушителя не обнаружил!

А корабли до утра отрабатывали всякие тактические приемы поиска по букварям, пытаясь обнаружить «неопознанную среднюю надводную цель — нарушителя границы», и лишь с рассветом вернулись в свои районы, клюя носами и площадно матеря радиометристов островных постов и их визуальные глюки.

Через полгода, похрустывая снежком, пришел протест от финской береговой охраны — как положено, по каким-то хитрым каналам МИДа Мол, такого-то числа во столько-то в такой-то точке имело место нарушение морской границы и углубление во внутренние воды Финляндии на столько-то миль такого-то пограничного корабля, с последующим позорным бегством. Так что следите, мол, за своими действиями.

Причем все данные, вплоть до марки спиртного, употребленного тогда Санькой с Петровичем, абсолютно соответствовали истине.

Комбриг созвал штаб:

— Журнал давай... тэ-экс, что у нас тащилось по участку в означенное в документе время?..

— Вот, товарищ командир, МБ-155 и два «Волго-Балта», этот и вот этот...

— Так. Пиши: с предоставленными данными не согласен. В свою очередь, штаб соединения обладает неопровержимыми доказательствами того, что данное нарушение финской границы произведено судном, э-э, ну пусть будет МБ-155, Балтийского морского пароходства. Своевременное реагирование по факту нарушения в указанное время не произведено вследствие аварии машин на ПСКР-101, в районе службы которого произошло нарушение. Если от нас потребуется по данному факту вставить, скажем, в очко указанного пароходства, э-э-э, Царь-пушку, мы с удовольствием выполним данное указание. Последнее предложение тоже написал? Ну-ну.

Все сидели, и только Сашка, виновато помалкивая, торчал почти «смирно» у стола. Сашка, теперь уже помощник командира корабля. И капитан-лейтенант.

Туман. Боже мой, какой туман. Руку вытянул — кисть не видно. Как в сметану. Сейчас. Сейчас это закончится. Потому что в рубке зашипел ВПС и пора возвращаться. Нырять в открытый люк, в тонкое пение ГКП, внутрь моего корабля. Маленького, крохотного, микроскопического на выгнутой спине бескрайнего Тихого Океана.

Мой кораблик стоит на якоре в бухточке напротив длинного мыса, на этом мысу торчит застава, а с другой стороны нагло воруют крабов японцы, две «кавасачки», и застава вот сейчас дает наводку...

А я — командир пограничного корабля. Командир обычно не пишет дневников. Командир командует. А если писать, получаются в основном панегирики, и с этим у меня зам справляется хорошо, он спец просто. Неплохой мужик, наверно потому, что старый — на пять лет старше меня, древний такой капитан.

Флот к замам относится плохо, армия еще хуже, а у нас... даже не знаю. Большинство, конечно, уроды. Начальство — однозначно. А вот корабельные вроде ничего. Наверное потому, что в лучшие времена офицеров по штату пять человек, и зам — один из них, и ему ничего другого не остается, как быть сначала офицером и членом экипажа, а уже потом членом... замом, то есть.

Вообще же, морчасти — царство штурманов и механиков. У меня в экипаже по штату — три штурмана: я, пом (он же КБЧ-2, 3 и начальник СлХ) и собственно штурман, он же КБЧ-4, 7. Три поколения выпускников Каспийского командного «зыха» (или «цыха»?). Так вот и растем: штурман-помкомандир. Дальше? Дальше на берегу. Если повезет.

А еще есть уже упомянутый зам. И еще мех. И все. Офицеры кончились.

А ведь летом на границу ходим по двое-трое: командир, мех и кто-то из остальных. Так что я уже давно не умею глубоко спать. Разучился.

Мне удается командовать негромко. Просто терпение. Не только когда сразу не понимают и ты повторяешь много-много раз, но и когда кому-то голову откручиваешь, а этот кто-то кричит. Ему плохо. А ты все равно крутишь. Терпение — основное измерение доведенных до конца дел. Это, собственно, и все, что нужно командиру.

Кто что за это теряет. Сон, нервы, сердце, потенция, седина, экзема и т.п...

Знаете, что я отдаю? Дыхание. Свободные потоки воздуха через легкие. Они бывают изредка, ночами, наверху, когда мне удается не отвечать. Не нести ответственность. Никого не подгонять под эту ответственность. Просто быть. Но и там тусклый репитер ГКУ и три зеленых огонька телеграфа начеку: поплавки. Ответственности. Так что почти все время дышишь по внутренней команде: «Вдох-выдох». Вдох. Стоп. Аккуратный выдох. Это — шиза, но она у нас в порядке вещей, а значит, служебная необходимость. Нормальные люди в русских морях давно перевелись, если вообще когда-либо были.