Шрифт:
Да, мы, люди, все сумасшедшие. Иначе как объяснить постоянные войны? И тот факт, что я стою перед тобой на палубе боевого корабля? Но послушай — я никак не угрожаю тебе, я не могу даже подумать об этом. Кому тогда? Для чего мы здесь во всем блеске разворотов башен и хищно задранных крышек пусковых? Вот это ты хочешь знать... Н-да. Я не знаю. Ты мне веришь?
Понимаешь, это все не для тебя. Это — для других людей, таких же как я, как этот сонный рулевой, как спящий палубой ниже командир, как моя сестра или дети моего флагмана. Мы, люди, не умеем находить свое место на Земле без этого всего. Хочется научиться, но не получается. Ведь проще с дубиной... Что? Тебе кажется, что не стараемся? Да, конечно... В детстве все хотят. У тебя ведь тоже было детство, когда в тебе зарождалась органическая жизнь. Мог ли ты представить, что корона эволюции, люди разумные, придумают только один способ выяснять отношения — войну? Если бы ты тогда был так мудр, допустил ли бы ты это?
«Длинный путь нужен. Миллионы лет. И все это время учиться и понимать, понимать и учиться. Ко мне редко приходят люди, которые учатся всю жизнь. Как-то приходил один бородатый Старик, а до него никого не припомню. Вам, людям, недосуг слушать советы. Вы же такие мудрые...»
Какие мы мудрые? Каждый живет свою коротенькую жизнь, а выживает только с помощью других — так легче.
«Вот-вот. Я подолгу зову бывающих у меня одиночек — яхтсменов, слышат все, откликаются единицы. Боятся меня. То есть — себя. Я только отображаю их страх, как в зеркале. Они видят себя и пугаются, называя это Силами Природы, форс-мажором. Какой же это форс-мажор, если я лишь показываю реальность человеческих помыслов?»
Такова уж наша природа. Ты прости, я за всех говорю, хотя это очень нагло. Но просто люди думают, что завоевывая что-то для себя или других ценой смерти, неважно, человеческой в перебитой пополам торпедой подводной лодке или дельфиньей в черной плеве прибрежного мазута, они никак за это не отвечают. Ничем не платят. Такую ответственность легко переложить на кого-то другого.
«Понимаешь теперь, почему меня называют жестоким? Почему люди делят себя на живых, мертвых и тех, кто в море? Мне не на кого переложить ответственность. Все, что есть во мне — это я. И ты сейчас — это тоже я. Понимаешь? Я отвечаю и за твою жизнь, и за твою смерть. Но я ничего не могу сделать с безответственностью того, кто увидит тебя в перископ. За ваши разборки я отвечать не могу. Понимаешь?»
Понимаю. И честно говоря, я не знаю, какой мне предстоит сделать выбор. Обычно кажется, что его не будет — все решит кто-то другой. Но где-то там, в будущем, есть и мой выбор...
Ты слышишь?
Эй, я тебя чем-то обидел?
«Право на борт! Не думай, просто кричи: ПРАВО НА БОРТ!!!!!!»
— ПРАВО НА БОРТ! — мой сиплый клекот режет гудящую тишину ночного ГКП.
Ударенный этим звуком рулевой не успевает подумать — он реагирует как учили: выполняет команду. Корабль на 15 узлах тяжело кренится на левый борт, в штурманской рубке летят на палубу справочники и прокладочный инструмент. Резкий звонок корабельной АТС, вслед за ним на ГКП влетает командир в трусах:
— Что такое??!!
В телефоне дрожащий голос механика:
— Что?! Что случилось?!! Что по курсу??!
— Ничего... Я не могу объяснить, товарищ командир. Прошу дать команду сигнальщику осветить курсовые ноль-девяносто левого борта...
Мой командир уже в возрасте. Он секунду смотрит на меня в упор.
— Сигнальный — ГКП! Осветить левый траверз!
Мощный луч света рождается в пещере диаметром 45 сантиметров и втыкается в воду у левой скулы. Идет вдоль борта в корму...
Сразу за кормой, почти уже в изогнутом кильватерном следе, подпрыгивая на волнах, уходит в ночь ржавая рогатая смерть, немецкий привет из середины века, поднятый из глубины стараниями морской воды — проржавел минреп, якорь-цепь...
Пресловутое минное заграждение «Юминда» — здесь лежат в толще вод упокоенные океаном тысячи русских людей. Советских? Да какая разница. Только живые, мертвые и те, кто в море...
Я молчу — боевая готовность №1, мне остается только спуститься в радиорубку, наблюдая, как старпом старательно, высунув язык, кодирует донесение по разным мудреным таблицам и прочим способам скрытно дать понять людям, которые идут за нами и навстречу, какой страшный подарок моря остался за нашим транцем. Моря? Нет — человека. Приходящего домой, устало ужинающего и гладящего головку спящего ребенка. Тогда, в 1941.
Я молчу. Молчит и Океан. И я благодарен ему за это больше, чем за свою спасенную шкуру. Говорят, так молчать можно только с настоящими друзьями.
Я молча спускаюсь по трапу — сейчас в эфире начнется свистопляска. Я должен донести место этой мины до тысяч моряков, идущих через ночную Балтику, до диспетчеров портов, до оперативного дежурного флота, ВМФ, рыбаков и «купцов», до всех, всех, всех...
Я молча спускаюсь по трапу, перед дверью оборачиваюсь и вижу — долго, застывше, пронзительно смотрит мне вслед штурман, которым так гордится бригада. Безаварийщик и профессионал-везунчик. Обычный старший лейтенант из далекого Владивостока.
Который умеет разговаривать с Морем.
УМ, ЧЕСТЬ, СОВЕСТЬ И ПИВО
Валера смотрел на меня с пьяной радостью.
— Э-э-э, здорова... — он совершенно точно забыл мое имя. — Так ты здесь, да?
— Да, — ответил я, — давай пивка выпьем.
И мы пошли в вокзальные ларьки.
А потом я его посадил на поезд, так как эта явно не последняя «лакировка» привела его в состояние индифферентности к окружению: ему было наплевать, поедет он дальше или полетит, например, в космос.