Ни малейшее дуновение ветерка не шевелило листвы деревьев и не давало даже тени движения всем этим остаткам прошлого. Среди величественного безмолвия ночи кажется, что жизнь навсегда отлетела из этих мест и что перед вашими глазами одно из тех обширных кладбищ, где в тишине веков спят и воспоминания, и люди, и памятники, и боги. Но это впечатление, производимое развалинами и темнотой, скоро рассеивается, ибо, заглянув внутрь Мульке-Медан — развалины на равнине, — вы замечаете разбросанные там и сям, без всякого порядка дома, хижины и шалаши, указывающие, что люди не совсем еще покинули древний Беджапур.

Весь день был невыносимо знойный и душный. Индусы с наслаждением сидели теперь на пороге своих жилищ, курили и разговаривали в течение всех первых часов ночи, вдыхая полной грудью свежий и ароматный воздух, охладивший закаленную атмосферу. Шум разговоров, однако, постепенно смолкал, и вместе с тем гасли на верандах лампы из чеканной меди или из черной глины; а когда на верхушке гопарама (род минарета) великой пагоды падиал священным гонгом дал знать, который час, все удалились во внутренность жилища, и тишина ночи с этих пор нарушалась только пронзительным тявканьем шакалов, к которым примешивалось сердитое ворчанье домашних слонов… Беджапур спал.

Нет возможности представить себе всей поэтической и сказочной прелести этих громадных развалин, царствующих на всем пространстве, видном глазу, над роскошной растительностью. У подошвы их, прилепившись к колоннадам из порфира, портикам из мрамора, цоколям из яшмы и розового гранита, выстроены в разном стиле, сообразно касте и состоянию, дома и хижины нынешних жителей.

Одного факта достаточно будет, чтобы дать вам понятие о великолепном, волшебном зрелище, которое еще и поныне представляют собою эти развалины. Там и теперь насчитывают до семисот мечетей и столько же дворцов и мавзолеев из мрамора, в которых вы найдете все виды архитектуры: византийские купола, готические шпицы, греческие полукруги, чудеса арабского искусства перемешиваются друг с другом, доказывая лучше всех историков правдивость легенды, которая утверждает, что Адил-Шах призвал со всего мира сведущих художников и искусных рабочих, чтобы они помогли ему выстроить город, равного которому не было бы во всей вселенной.

При воспоминании об этих развалинах в воображении невольно возникают песчаные и пустынные равнины Пальмиры, Ниневии, Фив, Мемфиса. Постепенное истощение почвы было одной из самых главных причин, поразивших в самое сердце древние цивилизации, как Ассирия и Египет. Но ничего подобного не было в плодородных странах Декана; развалины Беджапура находятся среди редкой по своему великолепию природы, и мы напрасно доискивались бы причин такого разрушения, не будь нам известно, что из зависти Ауренг-Цеб приказал разрушить «город чудес», чтобы ни один город Индии не мог бы соперничать с чванной пышностью Дели, столицы империи моголов.

Беджапур, насчитывавший в свое время более пятисот тысяч жителей, заключает теперь всего четыре-пять тысяч душ, разбросанных по всему огромному пространству, которое он когда-то занимал. Это немало способствует прелести всего волшебного зрелища, так как индус, устраивая себе дом, выбирал наудачу место и лепил его у памятника, который больше нравился ему. Это своеобразное распределение дало в результате город без улиц, жилища которого раскинуты среди исполинских развалин, украшенных всеми богатствами растительного царства.

Все это придаст ландшафту поистине волшебный вид, особенно если смотреть на него в тихие благоуханные ночи Индии, при ярком свете месяца, блеск которого увеличивается несравненной чистотой неба Малабарского берега.

Самый любопытный среди этих памятников древности — не с точки зрения архитектуры, но по своему особенному расположению — это Дворец в семь этажей. Представьте себе огромную башню с семью этажами и с семью сторонами, а на каждой стороне семиугольника обширный висячий сад, украшенный самыми красивыми растениями и редкими деревьями. Каждый этаж и каждый сад не соединены друг с другом; пройти в них можно при помощи разных лестниц, вход на которые доступен только с помощью особой системы подъемных мостов. Даже пушка бессильна против этих плотных масс земли, поддерживаемых стенами в 10 метров толщины.

Ауренг-Цеб, несмотря на всю свою жажду разрушения, пощадил это великолепное здание, истинное чудо архитектуры, которое стоило жизни своему строителю. Кималь-Хан, опекун молодого короля, сына Адила-Шаха, приказал умертвить строителя, чтобы он не разгласил тайны устройства этой башни, делавшего из нее недоступную крепость. Этот Камиль-Хан, жаждавший трона, хотел таким образом приготовить для себя верное убежище на тот случай, если бы народ вздумал мстить за смерть Измаила-Шаха, которого он предполагал задушить; но королева-мать, подозревавшая его намерения, предупредила его и приказала своему служителю заколоть его кинжалом.

Махратские воины, докончившие затем дело Ауренга-Цеба, не посмели, как и он, тронуть таинственный дворец, охраняемый легендой, по словам которой памятник этот должен был принести несчастье всякому, кто осмелится поднять на него руку. Следующий факт немало способствовал тому, чтобы верование это укоренилось в народных массах.

Мосты каждого этажа, когда они были подняты, так плотно примыкали к стене, что составляли с нею как бы одно целое, и раджи, — одни только знавшие, как управлять ими, — сообщали эту тайну своему наследнику только на смертном одре. Дора-Адил-Шах, последний властитель этой династии, сошел в могилу скоропостижно, не успев никому сообщить этой тайны, — и с тех пор в течение трех столетий никто не поднимался выше первого этажа, подъемный мост которого был опущен во время смерти монарха. Аурен-Цеб хотел силою проникнуть в это странное здание, — но при первом же ударе по камню мотыгой, она отскочила назад и убила работника, исполнявшего приказание своего повелителя. Последний, увидев в этом наказание неба, бежал оттуда в страхе, — и происшествие это, раздутое воображением народа, защищало дворец несравненно лучше многочисленного и хорошо вооруженного войска.