— О! Э! Хамед!.. Это я, факир Утсара!

Затем он внимательно прислушался. Ни звука голоса, ни малейшего шума не донеслось к нему из глубины…

После нескольких минут молчания он стал спускаться, считая ступеньки. Зная количество ступенек лестницы, шедшей из залы, где находился колодец, до земли, он мог приблизительно составить себе понятие о длине и глубине ее залегания. Он прошел шестьдесят две ступеньки и заключил из этого, что находится наравне с внешней почвой. Прежде чем продолжать спуск, он повторил свой зов делая ударение на своем имени, которое только одно и могло внушить доверие падиалу, — если только тот был еще жив.

Попытка его на этот раз увенчалась успехом; громкий крик удивления и невыразимой, безумной радости раздался в ответ. Чтобы избежать пытки, угрожающей ему, падиал скрылся в этом длинном проходе, который он неожиданно нашел. Имя факира Утсары было для него символом спасения.

— Где ты? — крикнул ему факир.

— Внизу под тобой… Погоди, я подымусь.

— Нет, оставайся там, где стоишь; я сойду к тебе.

И факир продолжал считать ступени; он так хорошо знал внутреннюю и наружную топографию всего громадного здания, что надеялся установить положение, направление, глубину и назначение этой лестницы, — ибо ничто в этом таинственном здании не было сделано без определенной цели.

Падиал с большим нетерпением ждал его, не зная, что факир в данный момент с неменьшим, чем он, нетерпением, ждал возможности выйти из этой мрачной тюрьмы. После сто двадцать пятой ступени Утсара был подле падиала.

Дислад-Хамед схватил его за руки и стал целовать их с восторгом, называя его спасителем, плакал, бормотал бессвязные слова, готовый каждую минуту снова упасть в обморок.

— Мужайся, мой бедный падиал! Я заперт здесь, как и ты, и не знаю еще, как мы выйдем отсюда.

И в нескольких словах он рассказал ему все, что случилось. В противоположность тому, чего можно было ожидать, Дислад-Хамед не был слишком поражен этой печальной новостью. Он глубоко верил в находчивость Утсары и был убежден, что последний избавит их обоих от этого ужасного положения.

— Есть у тебя огонь? — был первый вопрос факира после рассказа.

— Да, — отвечал падиал, — у меня, к счастью, есть с собой небольшой ящик восковых свечей, которыми я пользовался, когда надо было взбираться по лестнице в башню пагоды.

— Хвала Шиве! — воскликнул Утсара. — Мы можем познакомиться с расположением этих мест. Но почему ты сидел все время в темноте?

— Несколько минут слышал я какой-то шум наверху; я предположил, что факиры Кишнаи ищут меня, и боялся, чтобы свет не выдал моего присутствия.

— Хорошо! Давай сюда ящик; только смотри, не урони… от него зависит, быть может, наше спасение.

— Вот он, — сказал ночной сторож.

— Хорошо! Я держу его. Ты дошел до конца лестницы?

— Нет, я не посмел… я боялся, что упаду в какую-нибудь пропасть.

Утсара зажег огонь и при его слабом, мерцающем свете бросил беглый взгляд кругом себя… Он увидел перед собой черное, зияющее отверстие сечением в два квадратных метра, сделанное из камня и идущее в том же наклонном направлении; казалось, ему не было конца.

— Надо дойти до конца, — сказал факир после минутного размышления. — Пусти меня вперед, я должен осмотреть каждый камень в стене. Во всем замке не знал я подобного места; да даст нам Брама, бессмертный отец богов и людей, чтобы оно соединялось с подземельями… Мне это кажется возможным, — а если это так, то мы выйдем отсюда еще до восхода солнца.

Одно обстоятельство, однако, крайне беспокоило факира: в этом проходе не чувствовалось ни малейшего сквозного ветерка, очевидное доказательство того, что ни с какой стороны не было с ним сообщения извне. Что мог он, в таком случае, найти в конце этого длинного спуска?

Ночной сторож шаг за шагом следовал за своим другом, с тревогой следя за малейшими его жестами; но лицо факира оставалось непроницаемым… По мере того, однако, как он подвигался, в руках его и на губах все больше появлялось нервное подергиванье… Неужели он прозревал ужасную истину?.. Сырость, смешанная с смрадными испарениями, в течение нескольких минут подымалась к ним снизу и не предвещала ничего доброго Утсаре, который привык принимать во внимание самые ничтожные обстоятельства.

— Можно подумать, что мы приближаемся к какому-нибудь зачумленному болоту, — шепотом заметил ночной сторож.

Товарищ его оставил без ответа это замечание; он сам давно уже подозревал это.

Вдруг впереди них послышался какой-то странный шум. Можно было подумать, что кто-то ударяет мокрым бельем по камням… Они увидели на ступеньках целый легион прыгающих, теснящих друг друга исполинских жаб Индии. Эти нечистые животные достигают тридцати трех сантиметров длины и двадцати пяти или тридцати вышины. Их было здесь так много, что тесно сплоченные ряды их производили впечатление целой волны черной и жидкой грязи, медленно переливающейся по ступенькам лестница… Это отвратительное зрелище могло привести в содрогание даже самого хладнокровного человека.