Чааг Чу кивнул одному из горцев:

– Приставь ему дротик к печени. Будет вопить, коли! Затем он склонился над скорчившимся на земле человеком.

– Хмм… По виду – попугай из Рениги! Вот только из чьей клетки он вылетел? Из чьих рук клюет? Кто ему перья золотит? А? Как бы дознаться поскорее? Кожу спустить или выколоть глаз?

Вельможа повернулся к Дженнаку, словно испрашивая его дозволения, но тот лишь развел руками. Пытки и муки не угодны богам, и он втайне радовался, что находится не в Одиссаре и не в своей Бритайе, где слово его являлось законом. Здесь была Арсолана, и здесь был высокий сановник, Стоящий За Спиной Владыки, который мог пытать и допрашивать, миловать и карать.

Сообразив, что помощи ему не будет, Чааг Чу тяжко вздохнул и вновь склонился над пленником.

– Кому ты служишь, отрыжка Одисса? Кто твой хозяин? Скажи, и я – клянусь Солнечным Оком! – подарю тебе легкую смерть! Не то… Ты видишь моих людей? Они шиче, а шиче не любят ренигов. И нравы у них суровые.

Лазутчик вздрогнул и что-то забормотал, взирая на арсоланца и его воинов выпученными от ужаса глазами. «Предатель, – послышалось Дженнаку, – предатель отправится в Чак Мооль с хвостом скунса в зубах… Я не предатель… не предатель… Я клялся великими богами, что не предам…»

– Коли! – раздраженно велел Чааг Чу воину с дротиком, но Дженнак, отведя острие, опустился на пятки, вглядываясь в побледневшего ренига.

– Ты клялся не предавать того, кто платит тебе?

– Да, господин.

– Не предавать словом?

– Да.

– И жестом?

Пленник сморщился.

– Нет, о жестах мы не договаривались… точно не договаривались, клянусь всеми Кино Раа и духом Камлу!

– Хочешь легкой смерти?

– Да, грозный балам. Пусть меня не пытают, а перережут глотку… И я уйду в Чак Мооль не дорогой страданий, а по лестнице из лунных лучей…

– Тогда слушай, что я буду говорить, и закрывай глаза в знак согласия. Моему господину, – Дженнак покосился на Стоявшего За Спиной, – не нужно ни твое имя, ни имя того, кто взял с тебя клятву; он хочет знать, служишь ли ты тасситам. Да или нет?

Пленник не опустил век.

– Атлийцам?

Глаза лазутчика закрылись.

– Ты и другие люди следят за каждым кораблем, что приходит в гавань?

«Да», – просигналил пленный.

– Особенно за одиссарскими?

«Да».

– И вы глядите, кто с них сошел и куда отправился?

«Да».

– Быть может, в Боро?

«Да».

– Из Боро ходят плоты на Инкалу… Хотите разузнать, не поедет ли туда кто-то из Одиссара?

«Да».

– Ну, – произнес Дженнак, поднимаясь с колен, – я, как видишь, не одиссарец, а сеннамит. И прибыл сюда, чтобы наняться стражем к великому сагамору, чья щедрость равна его мудрости… Передай это своему хозяину-атлийцу, если встретишься с ним по дороге в Чак Мооль. А сейчас… Ты по-прежнему просишь легкой смерти?

«Да. Да, да, да!»

– Он ее заслужил, господин, – Дженнак склонился перед арсоланским вельможей. – Впрочем, твоя воля…

– Прирежьте его, – велел Чааг Чу. – Быстро и без мучений! А труп сбросьте в пролив!

– Благодарю тебя, высокочтимый тар… – пробормотал пленник.

Когда все было кончено и караван отправился в путь, Амад пристроился рядом с Дженнаком. Мрачная гримаса застыла на его худом горбоносом лице.

– Сколь отвратительно убийство, – произнес он наконец на бритунским, прижимая к груди мешок с лютней и подаренным Чоллой обручем. – Отвратительно даже тогда, когда вызвано оно необходимостью или является заслуженной карой.

– Этот лазутчик умер достойно, – сказал Дженнак. – Не нарушил клятвы, хоть я сомневаюсь, что это поможет ему перебраться в Чак Мооль по ступеням из серебряных лунных лучей. Такие лестницы не для тех, кто служит за деньги.

– Может, он умер достойно, но все равно – умер! Его убили! – Амад Ахтам покрепче обнял свой мешок и вдруг сказал: – Хочешь ли послушать, господин мой, как я расстался с боевым топором и бросил лук со стрелами? Хочешь ли узнать, почему я отвергаю убийство?

– Всякий разумный человек отвергает его, но причины могут быть разными. Я готов выслушать тебя.

– Когда я был молод, много моложе балама Ирассы, вожди бихара взяли меня в первый набег – меня, и друга моего, и прочих юношей, которым пора было вкусить сладость вражеской крови и увидеть, как угасают глаза умирающих. Отправились мы на север. А надо сказать, мой господин, что там, за нашими песками, есть два огромных потока, и на их берегах обитает искусный и богатый народ, умеющий рыть каналы, строить крепкие глиняные стены, выращивать зерно, печь лепешки и ткать из разноцветных шерстяных нитей дивную ткань. Есть у них овцы, и козы, и быки, есть медное оружие и сосуды, есть девушки со стройными бедрами, есть мужчины, достойные сделаться рабами бихара… Словом, есть что взять и чем поживиться!