– Не надейся на это, Паша. У Шанцева нет ограничений ни в чем. Полный беспредел.

– Беспредел - это тоже ограниченность.

– Хорошо, что ты так думаешь, хорошо, что водка не лишила тебя ясности мышления, твердости убеждений, благородного безрассудства. Значит, ты настоящий человек. Значит, я угощаю тебя хорошей водкой. Если не возражаешь, я наполню наши дружеские бокалы.

– Не возражаю. А самый главный?

– Зачем он тебе, Паша? Ты вышел на "Фокус" - вот и воюй с ним, одерживай заслуженные победы, получай награды...

– Как его зовут?

Халандовский молча разлил густую холодную водку по стопкам, не торопясь завинтил крышку на бутылке, основательно установил ее на столе, втиснул между тарелок, вздохнул и, словно решившись прыгнуть в холодную воду, произнес:

– Бевзлин. Анатолий Матвеевич Бевзлин.

– Председатель правления банка?

– Да,- кивнул Халандовский.- Это он.

– Надо же...

– Знаешь, Паша,- медленно проговорил Халандовский,- у меня такое чувство, что начиная вот с этой минуты жизнь моя пойдет иначе. Печальнее и беспросветнее. И твоя, Паша, тоже.

– Ты забыл о Бевзлине... А как пойдет его жизнь?

– Немного хлопотнее, нежели прежде... Но его хлопоты будут не слишком продолжительными. У него давно нет врагов, Паша. Его окружают одни друзья. А врагов нет.

– Куда же они подевались?

– Знаешь, все они почему-то умирали.

– Съедали, наверное, что-нибудь плохое?

– Свинцом давились. Иногда Бевзлин позволяет себе немного пошалить - дает возможность милиции найти голову того, руку другого, ногу третьего... Шутки у него такие. Юмор. Понимаешь, Паша, природа юмором его наделила. Своеобразным таким, неподражаемым юмором. Будем живы, Паша!
– Халандовский поднял стопку, подождал, пока к нему присоединится Пафнутьев и, чокнувшись, решительно опрокинул ее в рот, выпив одним глотком.

– Будем,- согласился Пафнутьев.- А он тебе не мешает жить? Не мешает радоваться весне, солнцу, пробуждающейся после зимней спячки природе?

– Бевзлин? Нет. Нисколько. Скажу больше - он мне очень помогает. Дороговато, правда, берет за это, почти все забирает, но и помощь его неоценима.

– В чем же она выражается?

– Жить дает.

– Да на такого человека молиться надо!
– воскликнул Пафнутьев.

– Молюсь.

– Ну, что ж... Постараюсь повидаться. О впечатлениях доложу.

– Не доложишь,- тихо, но твердо проговорил Халандовский.- Вашего брата он не принимает.

– Примет.

– Считай, что тебе крупно повезет, если удастся связаться с ним хотя бы по телефону.

– Тогда придется его банк брать штурмом.

– Не возьмешь. Его оборонительные силы превосходят твои возможности.

– А танки, самолеты?

– Предусмотрено,- сказал Халандовский без улыбки.- Предусмотрено, Паша.

– Даже так,- озадаченно проговорил Пафнутьев.- А иногда, говоришь, у него возникает желание пошутить?

– Возникает.

– Так вот откуда появилась рука в холодильнике...

– Не понял?

– Да это я так, с собой беседую.

– С собой можно,- кивнул Халандовский.- Это безопасней.

– А с тобой?

– И со мной можно... Но уже не так безопасно. Я, ведь, Паша, живой человек. Я и дрогнуть могу.

– Врешь,- с неожиданной жесткостью проговорил Пафнутьев.- Не можешь ты дрогнуть. И мне не позволишь. И нечего мозги пудрить.

– Спасибо, Паша,- Халандовский приподнялся из кресла, дотянулся до Пафнутьева и поцеловал его в щеку.- Спасибо,- повторил он, опустившись в кресло и незаметно смахнул слезинку со щеки. Постарел Халандовский, постарел, чувствительным сделался, каждое доброе слово вызывало в нем такую волну искренней благодарности, что доводило до слез, причем, этих своих слез он даже и не стеснялся. Значит, постарел.

***

Чувьюров настороженно вошел в кабинет, исподлобья осмотрелся по сторонам и остановился, сделав два шага от двери. В глазах его можно было увидеть лишь усталость и боль. И ничего больше. Ни страха, ни надежды. Руки, сцепленные наручниками, он держал за спиной, но как-то естественно, казалось, ему самому так захотелось сложить их, чтобы было удобнее стоять. Скользнув взглядом по Пафнутьеву, он отвернулся к окну, словно лишь там было что-то достойное внимания.

– Сними наручники,- сказал Пафнутьев конвоиру.

– А мне и с ними неплохо,- произнес старик.

– Сними,- повторил Пафнутьев.
– И выйди погуляй, мы тут побеседуем немного.

Старик действительно оказался не то упрямым, не то капризным - несмотря на то, что наручники были сняты, он продолжал держать руки за спиной. Не надо мне, дескать, вашей свободы, перебьюсь. Пафнутьев усмехнулся, и такое ему уже приходилось видеть.

– Садитесь, Сергей Степанович,- сказал он, показывая на стул у стены.

– Спасибо, постою.