– Спросите его, кем он был на родине?
– обхватив двумя руками здоровенный палец, спросил Марк, начиная снимать отпечатки и опасливо отстраняясь от верзилы Потапа.

– Мамке в огороде помогал, - флегматично ответил тот.

– Как его зовут?.. Топ-тап?..
– переспросил Марк.
– Иван - знаю, Андрей знаю, Борис - знаю. Топтап - не слышал.

– Старинное имя, - пояснил я.

– Чего немцу надо?
– сонно исподлобья посмотрел на меня Потап. Он вообще предпочитал глаза держать полуприкрытыми.

– Имя твое ему очень понравилось. Не слышал никогда. А родителей как зовут?

– Отец Пров, один дед Демьян, другой Потап. Дядька Кузьма, а брат Феофан, - безучастно ответил он.
– Обед здесь когда, не знаете?

Я не знал, а Марк язвительно ответил, что об этом еще рано думать, сейчас на вопросы отвечать надо, а вообще обед с двенадцати до четырнадцати.

Шнайдер встретил нас улыбкой и кофе. Его загорелое лицо казалось розоватым под седым серым бобриком, который он часто и ласково потирал и гладил.

– Слыхали по телевизору: в Англии на вокзале пятерых румын поймали, с трехмесячным ребенком умудрились под поездом в каком-то отсеке для угля из Франции в Англию по Евротуннелю проехать. А поезд этот 300 километров в час мчится, между прочим, и сто раз перед отправкой осматривается... Кто это у нас сегодня?.. Дезертир?..

Услышав знакомое слово, Потап кивнул и уставился в стол, за который сел с большим трудом: стол маленький, а он массивен и неповоротлив.

Шнайдер цепко пару раз взглянул на него и сказал негромко:

– Я думаю, нам предстоит выслушать тяжелую историю нежелания служить в армии. Понятно, кто же хочет?.. В молодости и я не хотел. А вы?

– У нас в Академии художеств военной кафедры не было. Мне пришлось откупиться от военкомата, - сказал я.

– Понимаю. Когда это было? В середине семидесятых?.. Тогда дисциплина в армии была уже ослаблена... Ну, надо начинать. Давайте впишем время, - он взял мой обходной лист, черкнул на нем цифры и принялся настраивать диктофон, я долил в чашку кофе, а Потап смотрел на свои черные кулаки, полузакрыв глаза и покачиваясь, так что Шнайдер осторожно спросил у меня:

– Ему плохо?.. Может быть, он чем-нибудь болен?.. Спросите у него.

Я перевел.

– Нет, - отозвался Потап.
– Что-то голова болит, в сон тянет. Я, когда мал был, на бахче упал, балдой прямо об арбуз. С тех пор болею.

– А чем?

– Болями болею. Несчастный человек.

Шнайдер вздохнул:

– Ясно. Здоровых и счастливых я еще за этим столом не видел, - и щелкнул включателем.

Анкетные данные скупы и коротки:

– В школу ходил... Учился плохо... Ничего не помню... Потом дома был, мамке помогал. Голова болит, сил нет... Народу в дому много, по комнатам сидят и молятся. Чего еще сказать?..

Пока мы с ним вписывали в протокол имена всех братьев-сестер, Шнайдер выключил диктофон, вытащил лупу, атлас, поискал нужную страницу и углубился в нее.

– Спросите у него, сколько времени надо было ехать от его села до Ростова?

– Не знаю. Може, час, а може, боле. Забыл. Недалеко было.

– Он часто ездил туда?

– Чего мне там?.. Сатанское место. Это не для нас. Для нас - молитва и работа. Больше ничего. Бог не велит с людьми водиться. Не наше это.

– Он сектант, - пояснил я.

– Ах, вот как!.. Да, да, тут написано. Были у меня уже такие, с Украины. Сектант - всегда пацифист, этим все объясняется: Бог убивать не разрешает, поэтому дайте мне политубежище. Есть у него какое-нибудь образование, кроме школьного?

– Нет, говорит, что после школы матери помогал. В огороде.

– Огородников нам не хватало. Где он служил, когда призвался?.. Весь военный вопрос надо проработать особенно подробно.

Потап односложно отвечал, что нигде не служил, от повесток прятался, не ходил в военкомат.

– Конкретнее: сколько было повесток, сколько времени прятался?
– Шнайдер приготовился записывать.

– Повесток пять, може боле. Не знаю, мамка рвала. Год, може боле прятался, по родным спал. Потом изловили, иуды.

Его поймали ночью, когда он пробирался на молитву (паспорт раньше у матери отняли). Избили и отвезли на сборный пункт, откуда через два дня в эшелоне отправили куда-то. Потап спросил у офицера, куда их везут, тот ответил: "В Чечню". И Потап выпрыгнул на ходу из поезда и лесами пробрался домой.