И тогда весь тот мальчишеский задор, все удалое легкомыслие, с какими он выслушивал подробные указания Владыкина и с какими начал поход, мгновенно слетели с него. Теперь Решетников искренно не понимал, как мог он в глупом этом задоре, в какой-то театральной роли решительного, быстро соображающего командира, увлекшей его, - как мог он на вопрос Владыкина, кого думает назначить на шестерку, ответить: "Боцмана Хазова". Дорого дал бы он сейчас, чтобы вернуть этот бравый ответ!.. Но слова были произнесены - не слова, а решение командира корабля, которое не может быть отставлено или изменено без веских и важных причин. А причин этих не было, кроме одной, - боязни за Хазова, в чем признаваться было нельзя.

То, что он ответил Луникову, было неправдой: конечно же, с самого того момента, когда Решетников понял, что сам обрек Хазова на опасность, он не переставал думать о бухте, о высадке, о ловушке или о несчастье, случившемся там. Десятки догадок, и правдоподобных и фантастических, перебрал он в голове, не остановившись ни на одной. В воображении его, ничуть не помогая делу, возникали десятки планов, как обеспечить возвращение шлюпки из бухты. С поздним раскаянием он думал, что все это следовало обсудить с Владыкиным, и тогда, может быть, нашелся бы способ облегчить ночную операцию в бухте. Из всех, кто был на катере, ему мог бы помочь толковым советом один лишь боцман. Но уж, конечно, как раз ему-то и нельзя было показывать даже намека на то тревожное беспокойство, с которым думалось теперь о высадке: Решетникову казалось, что оно может передаться и Хазову, вселить в него неуверенность перед самым уходом в опасную операцию.

Пожалуй, впервые за этот счастливый месяц Решетников почувствовал себя снова таким же растерянным и беспомощным, каким был в первую неделю командования катером, и с горечью подумал, что ему еще очень далеко до того, чтобы назвать себя настоящим командиром корабля. Ведь едва только пришлось ему решать без Никиты Петровича... И тут же он оборвал себя, поняв, что и в самом деле может оказаться без Хазова - не только сейчас, но и всю жизнь - и что виной этому будет он сам.

В этом состоянии его и застал Луников у штурманского стола, когда, оставив за себя на мостике Михеева, лейтенант зашел в рубку, чтобы проверить на карте тот новый способ ориентировки шлюпки при возвращении, который только что пришел ему в голову. Конечно, вопрос майора никак не мог подействовать успокоительно, однако тут же Решетников сам почувствовал, что допустил резкость, и добавил совсем другим тоном:

– Правильно вы ее назвали, товарищ майор: Непонятная и есть...

– Непонятная, да не очень...
– в раздумье сказал майор.
– А что, если такой вариант: не на фокус ли они пошли? Группу нарочно пропустили, не тронули, а шлюпку поймали.

– Для чего?
– хмуро удивился Решетников.

– Для психики.

– Неясно.

– Очень ясно. Чтобы мы с вами головы ломали и боялись этой бухты. Вот я, например, попался - сам ее Непонятной прозвал. И ваш Владыкин попался: начал мне такие места для высадки предлагать - триста верст скачи, не доскачешь. И вы попались: боитесь своими людьми рисковать. А на деле там ничего нет. Бухта как бухта.

– Все равно неясно. Проще было группу уничтожить, вот вам и "психика": больше не полезешь.

– Как раз нет: обязательно полезем. Нам ведь понятно, что постоянного гарнизона там нет, разгром группы - случайность; значит, можно высадку повторить. А тут полная неизвестность: ни стрельбы, ни взрыва... А неизвестная опасность в десять раз страшнее. Не знаю, как вы, а я все время думаю: куда шлюпка девалась? Наверное, это штатская профессия во мне работает. Я, видите ли, инженер-плановик, вот меня варианты и одолевают. На всё тридцать два варианта, на выбор. Вот и эта чертова бухта: ведь через час в ней высаживаться и своими боками тридцать третий вариант узнавать, а я все догадки строю...

– И я, - откровенно признался Решетников.

Майор вроде обрадовался.

– Да ну? А я-то вам завидовал: вот, думаю, что значит профессионал военный! В такую непонятность идет - и все ему ясно, не то, что мне, штатскому вояке, - и спокоен и весел...

Теперь улыбнулся Решетников.

– Ну, а я за ужином вам завидовал - мне бы такое спокойствие и уверенность...

– Значит, договорились!
– рассмеялся Луников.
– Такая уж у нас с вами командирская должность - все внутри переживать, а наружу не показывать... Я как этот китель надел, так ни минуты себя наедине не чувствую. Все кажется, будто на меня в триста глаз мои моряки глядят: как, мол, там командир отряда, не дрейфит? И ведь хуже всего, что их показным бодрячеством не обманешь. Им все настоящее подавай: и спокойствие, и мужество, и решительность. А где, спрашивается, мне их взять? От меня жизнь до сих пор другого требовала. Вот и приходится на ходу эти командирские качества в себе воспитывать, а у меня и годы не те и навыков нет. Поневоле вам, военным, позавидуешь...

Решетников внутренне поморщился. Ему показалось, будто майор напрашивается на возражения - ну зачем, мол, вы так про себя, все же знают, что вы настоящий боевой командир!.. Но тот с искренностью, не вызывающей сомнений, продолжал:

– Очень трудная эта профессия - командовать. Рядовому бойцу на всю войну одна смерть положена, а командиру - тысячи: столько, сколько раз он своих людей на смерть посылал. На кораблях много легче - там командир в бою со всеми вместе. Вам не очень и понятно, до чего это трудно - посылать других под снаряды, а самому отсиживаться в блиндаже...

– Чего же тут не понять, понятно, - сочувственно сказал Решетников, думая о Хазове и о шлюпке.

Майор махнул рукой.

– Ничего вам не понятно! Вот будете командовать дивизионом, и придется вам какой-нибудь катер в серьезное дело посылать, тогда меня и припомните... Нынче мне повезло - вместе с группой пошел. А сиди я на берегу, такого бы себе навоображал - вконец бы извелся, разве что Сенека помог бы...

– Какой Сенека?
– не понял лейтенант.

– Был такой римский философ, воспитатель Нерона. Рекомендовал не представлять себе неприятностей, пока они не случились. В жизни, мол, и реальных пакостей хватает, чтобы еще воображаемыми огорчаться. Совет правильный, но человечество почему-то им мало пользуется, и я в том числе. Только что с вашим боцманом обсуждал варианты ночных хлопот. Впрочем, он, видно, и сам философ: выслушал молча - и заснул. Да так, что и поворот не разбудил...