Шрифт:
«Наркому обороны т. К.Е. Ворошилову.
Меня обвиняют, что я являюсь членом контрреволюционной террористической группы, которая готовила покушение на Вашу жизнь. Да, я в 26–28 годах входил в троцкистскую организацию. Начиная с 29 года я стремился загладить свою вину. В Вашем лице всегда видел не только вождя Красной Армии, но и чрезвычайно отзывчивого человека. Я награжден двумя орденами Красного Знамени. Как же меня зачислили в банду фашистских убийц?
По-видимому меня расстреляют. Может быть, через несколько лет все же троцкисты скажут, зачем они оболгали честного человека, и вот когда раскроется действительная правда, я вас прошу восстановить моей семье честное имя. Простите за марание, больше не дают бумаги.
21. VIII.36.
Кузьмичев ».
Ворошилов, зачитав письмо, обвел глазами зал и эффектно закончил:
– А через 10 дней он признался: хотели теракт совершить в районе Белой Церкви во время маневров…
Ворошилов знал, как добываются эти признания. Докладывая Пленуму, сказал, адресуясь, конечно, к Сталину, что он часто «говорит с Ежовым в отношении лиц, подлежащих изгнанию из рядов армии». Иной раз «отстаиваю отдельные лица. Правда, сейчас можно попасть в неприятную историю: отстаиваешь, а он оказывается доподлинным врагом, фашистом…». Видимо, эта же позиция руководила Ворошиловым, когда он выразил свое отношение к письму Якира, с которым тот обратился накануне расстрела:
«К.Е. Ворошилову. В память многолетней в прошлом честной работы моей в Красной Армии я прошу Вас поручить посмотреть за моей семьей и помочь ей, беспомощной и ни в чем не повинной. С такой же просьбой я обратился к Н.И. Ежову.
9 июня 1937 г.
Якир ».
Ворошилов, прочитав записку, размашисто написал:
«Сомневаюсь в честности бесчестного человека вообще.
10 июня 1937 г.
К. Ворошилов ».
Передо мной несколько томов документов, подписанных Ворошиловым или с его резолюциями. Том с письмами тех командиров, которые еще до суда, до расстрела успели обратиться к наркому с просьбой, мольбой, криком о помощи. Письма Горячева, Кривошеева, Сидорова, Хаханьяна, Букштыновича, Прокофьева, Красовского. Вот письмо М.Г. Ефремова, бывшего командующего войсками Забайкальского военного округа (аналогичные письма он направил Сталину и Микояну):
«Товарищи, располагая всеми данными, опровергающими возведенную на меня фантастами Дыбенко и Левандовским клевету, однако я на Политбюро 18.IV.38 г. так, к стыду моему и огорчению, был рассеян, что забыл привести доказательства моей невиновности и преданности партии Ленина – Сталина… Комвойск Дыбенко на себя говорит что-то невероятное. Он после учения безусловно помешался, иначе я не мог понять – ведь это был бы 1934 год! По показанию Дыбенко он меня «завербовал»… и дает задание завербовать командный состав…
Все мои братья – коммунисты, четверо командиры РККА. Сын 17 лет комсомолец. Мать и сестры с двенадцатью детьми в колхозе «Путь социализма» в Орловской области. Дядя повешен в 1905 г. за восстание на флоте, отец убит кулаками. Сам я московский рабочий. Участвовал в войне в Китае. Имею ранения. Награжден: орденом Ленина, тремя орденами «Красное Знамя», орденом Трудового Красного Знамени… Прошу Вас скорее прекратить мои переживания и муки.
Всегда Ваш Ефремов Михаил ».
Это письмо, как и тысячи других, осталось без ответа. Правда, Букштыновичу, Красовскому и Ефремову тогда повезло. Они уцелели. Но не благодаря Ворошилову. Машину репрессий ни он, никто другой не хотел тормозить и сдерживать. Более того, отвечая на запросы с мест, Ворошилов лаконично и безжалостно санкционировал аресты, наказания, расстрелы. Вот текст нескольких телеграмм из множества подобных (в 1937 и 1938 гг.).
«Хабаровск. Блюхеру. На номер 88. Судить.
К. Ворошилов »
«Свердловск. Горбачеву. На номер 39. Разрешаю арест.
К. Ворошилов »
«Полярное. Командующему Северной Полярной флотилии. На номер 212. Судить и наказать как подобает.
Ворошилов »
«Свердловск. Гайлиту. Найти, арестовать и строжайше судить.
Ворошилов »
«Ленинград. Дыбенко. Магеру. На номер 16758. Разрешаю арестовать и судить.
Ворошилов »
«Тбилиси. Куйбышеву. Апсе. На номер 344. Судить и расстрелять.
Ворошилов ».
Как пишет Гай Светоний в своей книге «О грамматиках и риторах», Гай Альбуций из Новарии прославился тем, что самозабвенно защищал несправедливо обвиненных в убийстве. Один раз, защищая обвиняемого, он в присутствии Пизона «разгорячился до того, что стал оплакивать участь Италии…». Ворошилову до Альбуция было далеко: он не только не защищал невиновных, но и фактически был активным участником массовых репрессий.
В апреле – мае 1937 года он направил Сталину одну за другой ряд записок такого содержания: