Смирновский потеребил себя за ус:

– Вот тебе и шаг - прочь от страшного разлада! Вот и шаг!

А Игнашка, подписавшись последним, поморгал глазками и сказал:

– Оне - умные, Родион Гаврилович! Оне с ходу во какие слова придумывають! Однем махом - и про честь, и про совесть, и про всё!

Смирновский отвернулся в сторону, Калашников и Дерябин тоже застеснялись за члена своей Комиссии, а Игнашка, должно быть заметив эту общую неловкость, но так и не поняв ее причины, вздохнул и постарался перевести разговор на другой предмет.

– Тольки бы колчаки энти проклятые не пронюхали, - сказал он с таинственностью в голосе, - не пронюхали бы наш собственный военный маневр! Который мы, лебяжинцы, сотворили на Жигулихинской дороге! Тольки бы!

Тут еще большее произошло замешательство...

В Лебяжке мужики всегда хорошо знали, о каком случае стоит говорить и вспоминать, о каком - не стоит никогда.

"Военный маневр", ни с того ни с сего вспомнившийся Игнатову, был как раз тем случаем, о котором каждый лебяжинский житель молчаливо обязался забыть навсегда.

А произошел он в августе месяце, когда Сибирское Правительство проводило мобилизацию молодых возрастов для войны с Российской Советской властью.

Многие деревни, которых это коснулось, восставали, отбивали у милиции своих новобран-цев, на призывные же пункты вместо парней являлись фронтовики: "Берите нас! Вооружайте!" Но правительство фронтовиков не брало: во время Октября они повернули оружие против начальства, им нетрудно было снова повторить маневр.

И только лебяжинцы без малейшего сопротивления отдали парней в белую армию, проводили их с почетом.

Парней погнали в уезд под конвоем, словно они были арестанты, а не защитники отечества.

А за ними следом скрытно двинулся небольшой отряд лебяжинских фронтовиков - отцы мобилизованных, - и где-то за пределами своей волости, ночью, отряд этот, разогнав милицию, освободил новобранцев.

После в Лебяжку приезжали офицеры: "Где ваши парни? Кто их отбил, куда они девались?"

Парни спрятаны были надежно - в лесу, в пашенных избушках, и Саморуков Иван Ивано-вич, помаргивая, разводил руками:

– Удивляемся бесперечь! Ни писем, ни гука от их! Куды их подевало начальство, в какую такую секретную службу?

Нынче, придя к власти, Колчак жестоко мстил селениям, которые сопротивлялись осенней мобилизации, тем неприятнее было вспоминать "маневр", но Игнашку потянуло за язык, и, негромко кашлянув в кулак, ему ответил Иван Иванович:

– Ты бы, Игнатий, - ответил он, - когда всё ишшо таскаешь на себе свою башку, то гораздо лучше позабыл бы тот случай!

– Ну, дак ить как?!
– забеспокоился Игнатов.
– Ить как она башка-то?! Она, Иван Иванович, што-нибудь забудет с полным удовольствием, а тут же вспомнится ей што-либо совсем другое!

– А ты ей накажи и другое тоже забыть! Когда ей охота ишшо на тулове поболтаться!

Игнашка согласно кивнул, потом ощупал себя по шее, а все присутствующие с некоторым дружелюбием поглядели друг на друга: общий секрет всегда сближает.

Тем более что секрет этот отчетливо у всех был на памяти. Не только сам по себе - он еще продолжался интересным разговором Ивана Ивановича с офицерами.

Офицеры, двое, приехав тот раз дознаваться, первым делом взяли в оборот Ивана Ивановича:

– Ты староста?

– Сами поглядите: разве могет быть староста в подобном возрасте?

– Милиционер указывает на тебя! И в волости - на тебя же! И весь народ - тоже!

– Про волость, про милицию - не скажу, господа офицеры! Оне могут в чистосердешном находиться заблуждении, а народ - тот врет, верить ему невозможно! Народу што? Ему лишь бы свалить на кого дело, лишь бы не ответствовать самому!

– Ну а есть в этом селении староста? Кто он?

– Числится-то, можно сказать, Костриков Никита по сю пору.

– Где он?

– На кладбище наш Никита Петрович. Мертвый он там.

– Почему же не было выбора другому старосте? Живому?

– Да недосуг им, живым-то. Ни выбирать, ни тем более избираться недосуг.

– Собрать сход и выбрать старосту сегодня же! Собрать народ!

– Не соберется народ, господа офицеры! Народ - я же объясняю, - он дурной. К тому же нонче страда!

– Ну раз так - назначаем тебя старостой! Точка!

– Какая могет быть на мне точка, господа офицеры? Да кто же мне будет верить-то, господа офицеры? Без выбора? И даже без демократии?!