– Не догадался!
– всерьез признался Игнатий.
– Я, Иван Иванович, правда что дураком был тогда! Ей-богу!

– Государство, когда оно с золотом, - оно крепкое!
– заметил Смирновский.
– И каждый гражданин в нем чувствует себя тоже крепким заработал рубль и знает, что никакие потрясе-ния у него рубля этого не отнимут, он его на деньги любого государства всегда обменяет. Стара-тель нашел слиток или кто-то решился продать золотую вещь, так пошел, отдал ее в казну и получил по весу бумажными рублями. Вот это - твердые деньги!

– И казна-то в обмен на рубли принимала не менее четверти фунта золота!
– вспомнил Саморуков.
– С меньшей суммой ей возиться недосуг было!

– Действительно!
– удивился Калашников.
– Так и было: дают тебе на базаре золотой, а ты спрашиваешь бумажкой - ее хотя в картуз, в подклад положи, хотя в кошель - тоже карман не тянет. Вот и считалось, что с бумажкой удобнее! Это же сорок два рубля золотые - скольких бы нынче тысяч стоили? Хотя царских, хотя временных керенок, хотя советских, хотя колчако-вок? Ему непостижимо!

Все примолкли, на разные лады подсчитывая сумму, а Смирновский вдруг улыбнулся и спросил у Ивана Ивановича:

– Нет, все-таки: что их мир-то не взял тот раз - Барина с Мадридом?

– Ну, Родион Гаврилович, энто уж ихнее собачье дело!
– развел руками Саморуков.

– Пустяком обошлась кобелишняя злоба, - ухом одним, хотя бы и золотым!
– вздохнул Калашников.
– Пустяком!

– Оно бы так не обошлось, да было кому их разнять, - усмехнулся Дерябин, а Калашников раздумчиво так вспомнил:

– А ведь барынька-то, городская-то, не столь уж по Мадриду убивалась. Она по другой вовсе причине убивалась. Сурьезно. По-человечески!

– Ну-ну?
– поинтересовался Дерябин.

– Она почему не поехала в степь-то, в кибитку в киргизскую, а стала у нас в Лебяжке дачничать? Другим же господам даже нравилось в кибитках, оне велят поставить новенькую-чистенькую и живут себе лето, наслаждаются кумысом и воздухом. Но той нельзя было этого. Невозможно: у ее возлюбленный был в Сулеймановском-то стане, тоже на кумысе. И вот она от его так и держалась - не слишком далеко, но и вблизи им тоже нельзя было показывать, что знакомые оне, да и не просто так знакомые-то! Нельзя, хоть убейся! И Сулейман ей вовсе не одне только четверти с кумысом доставлял, но и записочки возлюбленные от его. Каждоднев-ные. Он студентом был, ее-то красавец, учился на доктура и вот, через учебу, сошел с круга, истощился, прихватил смертельной чахотки. И в ту пору, как Барин оторвал Мадриду ухо, у студента тоже кровь пролилась горлом, и, кровяного с ног до головы, Сулейман помчал его на станцию. Не сам и помчал, брата своего послал. Но студент всё одно не доехал живым. Помер.

– Ну а чего это на кумысы-то он поехал в таком предсмертном виде? В степь, да и далеко так?
– спросил Дерябин.

– Так в том-то всё и дело, что не на кумысы и не лечиться поехал он! Он же с возлюблен-ной со своей поехал таким вот образом прощаться. Навсегда. Навеки... Высокий был такой, борода темная и, видать, красавец, пока не сделался чахотошным.

– Тут заплачешь...
– не то фыркнул, а не то и всхлипнул Игнашка. Ишшо как!

– Конешно!
– согласно кивнул Калашников.
– Она думала, поди-ка, не надо было ей на такое свидание-прощание соглашаться! Она, поди-ка, думала: вот согласилась, вот он через энто, через меня, и сгинул ранее собственного срока?! Да мало ли как она в тот день думала?

– А встречались оне всё ж таки между собою? В Лебяжке, у ее, либо у его в кибитке?
– и еще интересовался Дерябин.

– Раза два или три. Не в Лебяжке, и не в кибитке, а посреди было у их место, в Белом Бору. Поблизости Гришки Сухих заимки. Гришка только-только тогда отстроился, а сараюшка была у его лесная на делянке, от заимки верста, там оне и встречались.

– Значит, радость всё ж таки была у них?

– Ну, какие радости, когда обоим известно, что всё - последнее! И вздох, и взгляд, и слово - всё последнее, да и только, хоть убейся!

– Он, поди-ка, еще и сторонился ее-то? Красавец чахотошный! Боялся заразить? Или, наоборот, она его сторонилась?

– Кто их знает... Только она навряд ли боялась! Когда бы боялась - не поехала бы из города след за им тайно, да с двумя собственными детками.

– Детей пуще всего матери жалко. Это так.

– Но это ведь как у женщины случается? Это у ее случается выше всякий жалости...

Дерябин подумал, пожевал губами, еще спросил:

– Тебе-то, Калашников, откудова известно всё? До тонкостей?

– От Сулеймана знаю. Да вот, Иван Ивановичу тоже, поди-ко, известно кое-что? Так?

Иван Иванович слегка наклонил седую, редковолосую голову и, всё еще пристально глядя в мокрое и пасмурное окно, негромко отозвался:

– Так...

– Знали сколь годов, а молчали обои! Тоже мне - тайны-заговоры! усмехнулся Дерябин.
– Еще и барские тайны-то! Ну ладно - по домам! Подписали Обращение, Устинов Никола вернется с леса - подпишется тоже, вывесим тогда бумаги на самых видных местах. А покуда - расходимся. Мы нынче правда что от серьезного на сплошной женский вопрос всё время сбиваемся!