– Она спасенная, эта амбарушка, Родион Гаврилович! До ее огню уже не дотянуться, нет!
– сказал Устинов.

– Не дотянуться?
– живо спросил Григорий.
– Энто не дело - не дотягиваться! Нет! Мы энто поправим!
– И он снова поднялся с табуретки, обернув руку подолом своей кофты, выхватил из огня головешку и, припадая на хромую ногу, быстро побежал к амбару. Подбежав, сунул головню в щель между двумя досками приступки, переломал ее и другую половинку бросил на крышу амбара. И там и здесь, и с крыльца и с крыши, тотчас занялся огонь, наверху - меньше, от приступки - больше и яростнее, здесь он лизнул дверь, зачернил ее и как будто от нее отпал, но только на мгновение, а потом снова прильнул к доскам двери, вскочил еще выше - на карниз, с карниза еще выше - на венцы и снова, поверив, что теперь-то он уже не остано-вится, никогда не потухнет, что ему будет что пожирать без конца, - радостно взметнулся в небо.

– Ну, что же это ты делаешь, Григорий?
– спросил Смирновский, и в калмыковатом его взгляде тоже вспыхнуло зло, какая-то обида, и Гришка толкнул обратно в рот цигарку, которая оказалась у него зажатой в левой руке, и ответил:

– Жалею - землю энту пожечь нельзя! Не сгорит! Когда уже на энтой земле мне не жить, то и место самое пожечь ба! Вот ба - да-а! Вот ба я бы загорелся, а из меня бы пожар на весь ба уезд! Вот ба - да-а!

– Ну как же так-то?
– изумился Устинов.
– При чем здесь место? При чем земля? Да разве она виноватая?

– А неужели? Когда я горю либо тону, тогда всё вокруг меня виноватое есть!

– Сундуки-то ты из огня, Григорий, таскал? Сам горел, а из огня их выносил? Значит, нужно тебе твое добро?

– Таскал!
– согласился Гришка.- Што успел. А што с собою не увезу, хотя свое добро, хотя землю вот энту, хотя бор сосновый кругом, хотя и тебя, Устинов, дак энто всё да пожечь! Всё ба! До края! Тебя бы, Никола, особенно!

– Братья у тебя здесь родные!
– никак не соглашался Устинов.
– Братья в Лебяжке - сам уедешь, им добро осталось бы!

– Какие такие братья?
– спросил Гришка.- Смех же один, а не братья! И Сухих захохо-тал, подошел к табуретке, схватил ее за ножку и тоже бросил в огонь.
– Смех один, ей-бо! Што попридумывали, а? Братьев попридумывали! Выплюнул цигарку на землю и по привычке затоптал ее ногой. Повернулся и пошел к своей подводе.

Через минуту, ругая последними словами коней и всё на свете, Гришка Сухих уже выезжал из пожарищного круга в темную, безмолвную степь.

Он уехал бы, не оглянувшись, но Кудеяр крикнул ему:

– Григорий! Ты пошто же энто? Ты сам себя пожег, Григорий! Сам?

Сухих попридержал коней и обернулся. Погрозил кулаком:

– Ладно, што ты, Кудеяр! Другого дак я ба сейчас и спалил за слова! Ладно, што ты, Кудеяр! Другого ба пихнул ба вот в пожар, и хорошо ба получилось!
– И он снова понужнул коней палкой, кнута у него не было, а потом обернулся еще раз: - Ждать мне некогда! А то ба подождал! Посидел ба у огонька-то! Поглядел - кто ишшо-то на мой огонек явится, кроме как вы! Поджигатель - он же завсегда выходит дело рук своих поглядеть! Как убивец выходит к убиенному. Но недосуг. Недосуг, да, может, и не явится никто, кроме вас троих! Ну покеда! Бывайте здоровы, братья-товарищи! Встретимся ишшо! Обязательно!

И Гришка еще сильнее взялся колотить коней и стал быстрее уплывать из красного круга в темную степь, и уже оттуда, из темноты, донеслась вдруг его совсем странная, даже и не мужичья, а бабья песня: "Лети-и-и, казак, ле-ети стрело-о-ою..."

Погромыхивая железной цепью по мерзлой земле, следом за Гришкой кинулся из бора черный кобель, за этим - другой, обгорелый, на трех ногах.

Смирновский, Устинов и Кудеяр молча смотрели на затухающий огонь... Вот он и амбаруш-ку сожрал - груда угольев осталась, и снова нет продолжения его буйной жизни.

Смирновский сказал:

– Ну? Едем!
– И пошел к розвальням.

Устинов - за ним.

А Кудеяр не пошел, остался на месте, еще побормотал об огне и пламени и крикнул:

– Николай Леонтьевич! Нельзя нам отсюдова удаляться! Ты же знаешь нельзя и нельзя!

– Пошто?
– удивился Устинов, и Смирновский тоже обернулся:

– Почему? Что такое?

– Нельзя и нельзя!
– взмахнул обеими руками Кудеяр.
– Как Сухих объяснил, так и будет: оне придут! Сами!

– Кто они?

– Поджигатели! А когда мы не дождемся, не увидим, не узнаем их - тогда ими же и окажемся! Поджигателями! Он верно сказал, Сухих: нельзя!

Смирновский сердито и резко подтвердил:

– Едем!

– А я тебя не прошу, Родион Гаврилович! Я знаю, тебя не допросишься, нет. Ты останься, Никола, тебя прошу и умоляю: останься! Услышь меня! кинулся к Устинову Кудеяр.

Смирновский остановился, посмотрел на Кудеяра.

– Николай, - сказал он, - заходи сзади! А я - спереди! Берем его в сани и увозим. Не оставлять же человека одного? Берем!