Шрифт:
Куприянов снова глянул в стакан и так же угрюмо сказал:
– Он-то нас не вязал, Устинов. Нет. Он зато смеялся над нами!
– Вот те на!
– удивился и развел руками Устинов.
– Да не смеялся я вовсе! Я наоборот...
– Смеялся, смеялся, дядя Никола!
– подтвердил вдруг Матвейка Куприянов, с маху ткнул вилкой в соленый груздь и, подняв его над головой, крикнул снова: - Смеялся! Я прежде-то думал - ты добрый, а ты - злодей, дядя Никола! Ей-богу!
И такое отчаяние сказалось в Матвейкином голосе, что и взрослые все притихли, и Устинов не нашелся что возразить.
Севка Куприянов тоже помрачнел еще больше:
– Когда бы ты не смеялся, Устинов, то и сделал бы, как все другие сделали, наши вязальщики...
– А они как сделали?
– Просто! Половинкин вот первый и по-родственному зашел к нам в дом, сочувствие проявил за случившееся. И Калашников тоже. И даже Дерябин-товарищ и тот, на улице встретившись, сказал не помнить на его зла... Вы только двое, дружки закадычные, ты да Игнашка Игнатов, и не сказали нам ни слова. Дружки закадычные!
Вот как случилось-то! Надо же! Устинов потому и не зашел к Севке и не сказал ему ни слова, что хотел купить у него мерина, но сильно при этом стеснялся, откладывал разговор со дня на день. Надо же!
И Устинов про себя заругал себя, глупого и недогадливого, а Прокопий Круглов, не желая ссоры в своем доме, сказал:
– Да кого там я дал-то Савелию за коня? Язьвило бы его! Не за деньги сошлись и даже не за товар, а за ты - мне, я - тебе. Непонятно? Ну, значит, так: я Матвейку на квартеру в городе определю с прокормом и даже со службой какой-нибудь. Я через свойственника своего опреде-лю его, а в город Матвейка поедет на моем, на худом и козьеногом коняге, а мне оставит энтого шагистого мерина! Нет, ты правильно заметил, Устинов, шаг у его - о-ох и шаг! У-ух и шаг, сказать дак! Такого-то и пропивать-то духу сроду не хватит, ей-богу!
– Так ты, Прокопий, чуть не за спасибо взял коня?! С этаким-то, правда, шагом?
– Нет, я за спасибо никого не хочу ни брать, ни дать, дядя Никола! снова и еще злее, чем прежде, отозвался Матвейка - Я хочу, штобы с меня по-правдашнему взяли и штобы мне дали! Мы с батей не нищие - спасибочками обходиться.
– А зачем тебе вдруг служба, Матвей?
– поинтересовался Устинов.
– Затем, дядя Никола, штобы после в Лебяжку вернуться каким-никаким служащим и даже - военным, а тогда Игнашку Игнатова истребить! Да и всю Комиссию! Ну, дядю Половинкина я бы пощадил - он хотя и вязал нас, а всё одно хороший. А всех бы других...
– И Матвейка отвернулся от стола, молча и упорно начал смотреть в окно.
Устинов понял, что убеждать Матвейку, что-то ему объяснять напрасно... Восемьдесят восемь степных порубщиков он в свое время убедить смог, а одного мальчишку не сможет, хоть убей!
Куприянов-отец, тяжко и глубоко вздохнув, сказал:
– От какой у меня сделался нонче сыночек - стал на точку, и всё тут! И весь разговор - хотя со мной, хотя с матерью, хотя с дядей Родионом Гавриловичем Смирновским, хотя со всею Лебяжкой! Ужас! "Хочу ехать в город, хочу служивым вернуться, Игнашку Игнатова изничто-жить!" И всё тут! Я, сказать-то, тот случай, когда нас вязала в лесу Комиссия, в душе почти што забыл, а Матвей вот огонь в собственном сердце на каждый день раздувает! Правда, родителям ужас, да и только!
А Матвейка, отвернувшись от родного отца, покраснел своим упрямым лицом и еще продолжил:
– Я к Сухих, к Григорию Дормидонтовичу, пойду! В батраки, в любую службу! Найду его, где оне есть, и пущай оне меня берут. Оне далеко не должны быть, Григорий Дормидонтович, я знаю, в каких деревнях у их друзья-кунаки имеются. Оне, Григорий Дормидонтович, давно меня к себе в заимку звали, я здоровый, общественного быка за двое рогов на месте удерживаю! Григорию Дормидонтовичу энто сильно ндравится! Григория Дормидонтовича Комиссия тот раз побоялась в лесу вязать, оне бы ее запросто пришибли на месте, дак Комиссия его после взяла и тайно пожгла! Ей-бо!
– А зачем ты к нему пойдешь-то всё ж таки, Матвей?
– хотя и безнадежно, поинтересовал-ся Устинов.
– Зачем?
– А мы с имя будем оба-два. Меня Комиссия веревками вязала, его пожгла, вот мы и будем напротив вас!
– Комиссия не жгла Сухих. Неправда это, Матвейка!
– Кому ж пожечь, как не ей?
– Ты бы, Матвейка, родного дядю лучше бы слушался, чем Сухих Григория! Родиона Гавриловича Смирновского слушался бы, как и что он говорит! Он умный, образованный. Он геройский!
– А я и слушался его - покуда малым был. Покуда вы, Комиссия, не вязали меня веревками. А связали, дак я и сам знаю, кто мне после того друг, а кто - вражина!
"Зря зашел ты сюда, в кругловский дом, Никола!
– подумал Устинов. Зря! Стыдно получилось! И ни к чему. Всякая никчемность - она для мужика стыдная!" И он мысленно стал проклинать себя за то, что избаловался надеждой. Не надеяться ему надо было и не мечтать, а приглядывать всё это время еще и другого какого-нибудь продажного коня в Лебяжке и в других селениях. Он забыл, что отложенное дело - хуже неначатого!