Остров Грумант - он страшон, Он горами обвышон, Кругом льдами обнесен И зверями устрашон Казалось, навсегда прошли времена, когда лодья Родиона Иванова, отважного морехода, бороздила воды близ северной оконечности Новой Земли. Еще в 1690 году он добыл у Шараповых Кошек 40 пудов моржовых клыков. Преданы забвенью в последние годы древние пути на Грумант, Вайгач и Колгуев, а о знаменитом Мангазейском ходе молодежь узнавала только из бывальщин глубоких стариков, которые в свою очередь слышали предания о походах за сибирскими соболями из уст предков. Да, забыты и океанские ходы, и волока через Канин и Ямал. Не бьют больше моржей мезенцы на далеких островах, не ходят на зимовках с рогатиной на ошкуев - белых медведей, не охотятся на диких оленей. Теперь и судов таких, какие шили старые мастера-корабельщики, нет, да и, как видно, повывелись дерзкие и смелые люди, и больше заботились поморы о хлебе насущном, чем о заманчивых до замирания сердца дальних морских странствиях. Об этом и думал Дорофей, вспомнив свою давнюю мечту сходить на Новую Землю, конечно, не только ради новой пуховой постели. "Может, при нынешней народной власти вспомнят ундяне, долгощелы и мезенцы о дальних ходах, о том, что в их жилах течет кровь землепроходцев? Может, кооператив и будет началом того, от чего изменится нынешнее скучное и бесцветное житье-бытье?"

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Правильное начало - половина дела. Однако начинать было трудно. Кооператив "Помор" не имел ничего, кроме названия да списка членов. Правленцы обошли рыбаков, вступивших в артель, и взяли на заметку все, что могло пригодиться. Около сотни рюж нашлось по сараям да поветям, но они нуждались в починке. На лед могло выйти ловить навагу до сотни рыбаков, а по опыту, проверенному годами, для успешного лова надо было иметь на каждого из них хотя бы по две-три рюжи. Панькин ждал помощи от промысловой кооперации: перед отъездом Григорьев заключил с ундянами договор на промысел наваги. Близился сенокос. Многие в деревне имели коров и овец и собирались на приречные луга косить сено. Свободных рук останется совсем мало. На помощь Панькину пришли пожилые рыбаки и рыбачки: взялись вязать сети. За каких-нибудь полмесяца Панькин так убегался, измотался, организуя сетевязальное дело, что даже во сне ему мерещились эти окаянные, как он говорил, рюжи. Из них торчали то голова Ряхина, ехидно шипевшего: "Кооператив тоже! Ни кола, ни двора!", то озабоченное с черной сыпью лицо Григорьева, который твердил: "А навагу будем вывозить санным путем через Несь". И Панькин отвечал ему: "Еще снастей нет, на дворе лето, а ты вывозить!" Жена толкала Тихона локтем в бок и спросонья спрашивала: - Тиша, с кем ты всю ночь воюешь? Спать не даешь! Угомонись!

Дорофей в глубокой задумчивости подошел к перевернутому карбасу и обстукал его борта. Они гудели не очень весело: дерево уже кое-где подгнило, потрескалось, швы разошлись, и кованые гвозди скалились, как ржавые зубы. "На такой посудине только топиться", - вздохнул Дорофей. Давно забыл он свой карбас, плавая все время в море на шхуне, а теперь, видно, надо все же его чинить. Новый шить не из чего, да и некогда: косы приготовлены, стоят в сенях, отточенные по всем правилам - скоро им звенеть на лугах. А без карбаса сенокос немыслим: сено надо плавить домой по воде из далеких глухих урочищ. Прежде семья пользовалась в сенокос лодками Вавилы... А Вавила - вот он. Подошел неслышно: берег в этом месте мягок, торфянист. - Каковы дела, Дорофей?
– спросил не очень ласково.
– Какая дума тебя согнула эдак-то? Раньше, бывало, глядел орлом! Прислонился к промытому дождями днищу киндяковской развалины, метнул на кормщика пытливый взгляд. В бороде прячется усмешка. Дорофей посмотрел сурово, не заискивая: - Карбас собираюсь чинить к покосу. - Пришел бы ко мне - дал бы. И латать не надо экое корыто! Дрова из него будут смолевые, жаркие! Только не придешь ведь. Гордость обуяла, к товарищам ноне причалил. Старых друзей побоку. Так или не так? - Я друзьями не кидаюсь. Только ты, Вавила Дмитрич, другом не был мне. - А кем же был? - Ты - хозяин. Я - работник. Вот и все. Вавила долго стоял молча, потом заговорил с обидой в голосе: - Вот меня нынче зовут кулаком, эксплуататором. Будто я кому-то жить мешаю. Несправедливо это. Какой же я эксплуататор? С одной-то шхуной! Ежели бы флот имел. Ежели бы у меня тысячи рыбаков были! Хозяин... это ты верно сказал. Я - настоящий хозяин и этим горжусь. Вот ты подумай, с чего я начал жить? Ведь ничего у меня не было. Когда стукнуло двадцать годков, сшил первый карбас. Покойный Новик мне помог, царствие ему небесное. Добрый был мастер. Ну, сшил я карбас, связал поплавь на семгу, стал ловить с покойной матерью. Повезло в тот год. Семужки попало порядочно. Продал мезенскому купцу Плужникову. Появилась деньга. Завел два ставных невода. Шестерых мужиков подрядил семгу ловить, платил им по совести, а остальное - в кубышку. Понимаешь, в том-то и есть достоинство хозяина, чтобы бережливым быть, деньги копить, дело расширять. Рублик к рублику! Не как иные: появилась копейка - пропьют, прокутят с бабами... Да ежели знаешь, я и в пище был экономен, одну обувку-одежку по два года с плеч не снимал... Заплата на заплате! Ведь помнишь это? Дорофей молчал, отдирая засохшую корочку старой смолы от борта карбаса. Но смола не поддавалась усилию, прикипела к дереву, казалось, навсегда. - Ну вот, - не дождавшись ответа, продолжал Вавила, - на свои сбережения я приобрел зверобойные лодки-шестерники, две винтовки, подрядил мужиков пойти бить тюленя. А тем временем салотопню стал строить. Опять же своими руками. Во какие бугры были от топора на ладонях! А в мечтах была шхуна. Уж так мне хотелось свое судно иметь, в море ходить! И добился своего. А чем? Бережением да расчетом. Без этого, брат, никуда. Вот те и кулак, вот те и эксплуататор! А в голодное время кто давал мужикам провиант? Да ты и сам не раз приходил ко мне. У тебя нет, а у меня есть. Потому что я хозяин. А у тебя характер другой. Ты душой предан морю, а хозяйствовать по-настоящему тебе не дано. Вот и раскинь мозгами: эксплуататор ли я? - Все вроде так, Вавила Дмитрич, - покачал головой Дорофей.
– Об одном ты только забыл сказать. - Это о чем же?
– насторожился Ряхин. - О том, что две трети заработка рыбаков ты присваивал себе, а им отдавал лишь единую треть. Вот откуда твои доходы. И одной, как ты говоришь, бережливостью капитала тебе никак бы не сколотить. У рыбаков выхода не было - шли к тебе. А ты этим пользовался. Вот в чем суть. - Выхода у них не было, верно. А я-то при чем? И опять пораскинь мозгами: если бы я не создал крепкое хозяйство, то рыбакам и вовсе бы трудно было. Ты пойми одно: в каждой деревне должен быть крепкий хозяин... Теперь хозяином у вас будет кооператив. Но что-то сомнение берет меня: сможете ли управлять. Ну а я, видно, как эксплуататор, нонче должен бедствовать. Думку таю, Дорофей, уйти от вас, потому что нет мне теперь жизни в родном селе. - Куда же ты уйдешь? - А куда-нибудь, - Вавила помедлил, подумал, что не в меру разоткровенничался с Дорофеем.
– Уйду в город, наймусь в какую-нито артель. Сапожником стану... - Чегой-то ты хитришь, Вавила Дмитрич. - Нечего мне хитрить. Лавки отберете, суда - тоже. Что мне здесь делать? Рюжи под лед затягивать - не мое дело. Не привык, да и возраст не тот. - Умеешь ли сапоги-то шить?
– усмехнулся Дорофей. - Научусь. Дело нехитрое. Опять помолчали. Ветер тянул с реки - холодный, широкий. Вавила спросил: - Я тебя чем-нибудь обидел? Скажи начистоту. - Обид не было. Относился по-доброму. - Так почему же все-таки ты перекинулся в кооператив? Дорофей вздохнул: - Плавал я у тебя долго и вот с чем остался, - он кивнул на карбас. - Я бы мог для тебя заказать новый. - С протянутой рукой я не обучен ходить. Ты это знаешь. - Знаю.
– Вавила насупился, посмотрел на носки крепких добротных сапог, сшитых надолго, с голенищами-крюками.
– Хитер ты, брат, и неискренен. - Перед кем? - А хошь бы передо мной. - В чем? - Когда уловил нутром, что дела мои плохи, - оставил. К другим переметнулся. Гибель мою почуял? Дорофей посмотрел ему в глаза отчужденно: - Не то говоришь. Новую жизнь чую. Мне с ней по пути. - Может, сходишь, со мной на сельдяной промысел? Хотя бы в последний раз? Плату положу хорошую. - Нет, не пойду. Теперь уж поздно. Пятиться назад не умею. Вавила, сутулясь, пошел прочь, уже на ходу бросив: - Ну и оставайся у разбитого корыта. Наголодуетесь с Панькиным. Дорофей с досадой махнул рукой. Когда Ряхин ушел, он присел на днище и задумался, глядя вслед купцу: "Нет, Вавила, сапожником ты не станешь. Не та стать, не тот характер..."

2

Конечно, Вавила никогда бы не стал мастеровщиной-сапожником. Дорофею он сказал об этом ради красного словца, чтобы понятнее и убедительнее выразить неприязнь к соседу и ко всему, что теперь происходило в Унде. В этой жизни, которая, подобно шторму, налетела на тихое рыбацкое село и все поставила с ног на голову, взломав вековые устои и усложнив взаимоотношения людей и многие привычные понятия, Вавиле надо было нащупать безопасный фарватер. Вести промыслы самостоятельно и независимо стало трудно. Добровольно отказаться от нажитого имущества, передать его бедноте, уступить ей главенствующее положение в промыслах он не мог. Но где же этот фарватер? Никто не обставил его ни буями, ни бакенами, и в глубине таятся подводные камни и перекаты. Только сделай неверный маневр парусами и рулем, и вдребезги разобьется твоя ладья... И тут народная мудрость подсказала Вавиле выход из создавшегося положения. Смысл ее заключался в трех словах: "Клин клином вышибают!" Надо создать, другой кооператив. Чего же проще, и как это он не додумался сразу! В этот, не панькинский, а ряхинский кооператив следует вовлечь зажиточных рыбаков, которые работают единолично, и на собрании в артель Панькина не вступили. Вавила заперся в комнате и весь вечер обдумывал все, писал, щелкал на счетах, а рано утром поспешил к Обросиму. Обросим, несмотря на летнюю пору, подшивал старые валенки. Ряхин удивился, застав его за таким занятием. - Не по сезону работенка!
– пренебрежительно заметил он, садясь. - По известной пословице, Вавила Дмитрич: "Готовь сани летом..." возразил Обросим, невозмутимо ковыряя шилом. Вавила положил ему руку на плечо. - Бросай свои валенки. Есть дела поважнее. Обросим посмотрел на него, приметил нездоровую бледность лица и какой-то лихорадочный сухой блеск в глазах и покачал головой: "Не спал, видно, ночь". - А говорили, Вавила Дмитрич, что ты уже подался за селедкой. Что за дело такое? Чего придумал?
– Обросим сунул валенки под лавку, смахнул со стола обрезки войлока и снял фартук. - Не придумал. Жизнь заставила, - Вавила достал из кармана несколько листков бумаги, исписанной, испещренной цифрами.
– Вот гляди. Тут все расчеты.
– Он положил бумаги перед хозяином. Обросим, достав очки из кожаного потертого, лоснящегося футляра, долго разбирал неровный и корявый почерк, но ничего уразуметь не мог. - Экая филькина грамота. Растолкуй, что к чему. - Слушай. Тут, на этих листках, планы нашей новой жизни. Я задумал организовать в пику панькинскому кооперативу другой, наш кооператив. - Вот как!
– Обросим сначала обрадовался, но тут же засомневался.
– А какой в этом резон? И разрешат ли? - Почему не разрешат? Мы, как сознательное советское купечество, - Вавила улыбнулся при этом, - и зажиточные, тоже сознательные рыбаки, создадим на паях товарищество. Имеем на это право? Имеем! - И тогда что же, в Унде образуются два кооператива? - А хоть десять. Был бы толк. - Ну голова-а-а, - Обросим удивился такому озарению, что пришло в голову Вавиле.
– И как же ты будешь сколачивать эту артель? - Не я, а мы. Дело кол-лек-тив-ное! - Дак ведь главным-то закоперщиком, по-нонешнему председателем, будешь ты? - Не обязательно. Кого изберем. - А паи какие вносить будем? У Вавилы было и это предусмотрено. - В панькинской артели мужики вносят по двадцать целковых. Разве это паи? Курам на смех! Медная у них артель, на гроши сработана, на живую нитку. А у нас будет золотая. - Да ну-у? - Мы станем вносить... ну, скажем, по шестьдесят рублей с носа. У кого денег нет, к нам не сунется. Но кто уж придет, тот внесет деньги, и оборотный капитал у нас будет много больше. У Панькина вступили в товарищество сто двадцать рыбаков, а насобирают они паев от силы тысячи полторы-две. Ведь у многих денег еще нет, их надо заработать. Ну а мы, ежели запишутся в наш кооператив человек шестьдесят, соберем три тысячи шестьсот рубликов. Видишь? Теперь прикинем, какое у них есть промысловое имущество. Окромя рваных рюж, дырявых карбасов да лодок ничего боле. У нас же - шхуна, бот, тресковые елы, карбаса, ставные невода, твой засольный пункт, мой завод. Его я им в аренду не дам, передумал теперь. Вот и прикинь, как будет выглядеть наша золотая артель против ихней медной! Понял? - Понял. Ну, голова!
– похвалил Обросим. - Кто побогаче да покрепче, может внести не один пай. И средства промысла - суда, снасти и все другое, тоже перечтем на паи. У каждого в деле будет своя доля. - Понятно, - Обросим оживился, глаза у него заблестели, забегали.
– Но ведь ты, Вавила Дмитрич, опять всех обойдешь, как рысак без упряжки. Ряхин насторожился: - Как так? - Да так. Ты наверняка внесешь не один пай, да еще шхуна, бот, снасти, салотопня и все прочее - твое. Сколько же ты паев тогда наберешь? Все доходы у своего кооперативного товарищества ополовинишь. - Ну это ты преувеличиваешь. Однако скажу начистоту: есть закон коммерции. Он говорит: прибыль получают на вложенный капитал. Больше капитал - больше и проценты. Это тебе должно быть понятно. И ты получишь доход при распределении прибылей. У тебя ведь тоже кое-что имеется. Тебя не обидим. Панькин для своей медной артели будет просить ссуду у государства, а мы без нее обойдемся. У нас есть чем ловить рыбу и зверя бить. В долги влезать нам ни к чему. Обросим некоторое время молчал, видимо, прикидывал, какие выгоды может принести "золотая" артель лично ему. Наконец он согласился. - Дело, как видно, стоящее. - Конечно, стоящее! И, между нами говоря, - продолжал Вавила, - это будет объединение крепких, зажиточных хозяев. А у Панькина кто? Голь перекатная! Все бывшие покрученники. Мы за год-два приберем к рукам все промыслы, и тогда они взвоют. К нам же и придут. А мы тогда посмотрим, что с ними делать. - Задумано не худо, Вавила Дмитрич. А ты уверен, что крепкие хозяева пойдут с нами? - А что им останется делать? Половина села объединилась, кооператив займет хорошие ловецкие угодья. Ему все привилегии, все льготы. Единоличникам теперь придется и вовсе туго - и с ловом рыбы и со сбытом. Я на себе испытал, каково теперь промышлять только своими силами. В Архангельске, куда ни сунь нос - везде кооперация, на нашего брата и смотреть не хотят. Стало быть, нам надо железным клином вбиваться в нонешние порядки. И я тебя попрошу: будь моим помощником в этом деле. Сегодня соберем мужиков, все обмозгуем, да и решим. - Ладно. На меня можешь положиться, - охотно согласился Обросим.
– Надо бы прикидку сделать, кого звать на собрание. - Давай прикинем. Оба склонились над столом, составляя список членов предполагаемой "золотой" артели.

В конторе кооператива "Помор" у Панькина висел отпечатанный в типографии красочный плакат: ЧЕРЕЗ КООПЕРАЦИЮ - К СОЦИАЛИЗМУ! На плакате крестьянин со снопом спелой пшеницы стоял на крыльце дома с вывеской: "Товарищество по совместной обработке земли". Широким жестом крестьянин призывал всех желающих приобщиться к ТОЗу. На дальнем плане трактор "фордзон" перепахивал поле. Перед собранием единомышленников Вавила тоже позаботился о плакате. Венька, расстелив на полу широкую полосу из склеенных листов бумаги, старательно выводил крупными буквами: ДА ЗДРАВСТВУЕТ КООПЕРАТИВ! Рисовать крестьян Венька не научился, буквы получились неровными, но отец все же одобрил старания сына. Лозунг вывесили в самой большой комнате столовой. Сюда собрали со всего дома скамейки и стулья, и к приходу рыбаков обеденный зал выглядел, пожалуй, не менее официально, чем клубный. Сюда пришли Григорий Патокин, бывший приказчик Вавилы, разбогатевший на зверобойке, Демид Живарев и еще много других, - все "самостоятельные" хозяева, люди расчетливые и осторожные. Они воздержались от вступления в товарищество "Помор", потому что не очень верили в его основательность и жизненность. Большинство их добывало рыбу и зверя силами своих семей, не нанимаясь в покрут. Они имели морские карбаса, моторные и парусные елы, снасти, ловецкие угодья и. Добывая себе хлеб насущный, жили в достатке. Кое-кто в страдную пору использовал и наемный труд, брал поморских батраков - "казаков" и "казачек". Вкладывать в кооператив "Помор" деньги и промысловое имущество им не было расчета, потому что туда вступила в основном беднота, не имевшая ничего, кроме рук. И вот теперь Вавила предлагал объединиться на паях в свою особую артель. Перед началом собрания, увидев плакат, Григорий Патокин, насмешливо прищурясь, не без ехидства спросил: - Ты чего, Вавила, перекрасился? - Почему перекрасился? Что за намек?
– Вавила побурел от возмущения, если и не вполне искреннего, так, во всяком случае, откровенного.
– Мы - люди равноправные, и понимаем, что для государства теперь кооперация - дело главное. Нас никто уж больше не может упрекнуть: вот, дескать, вы кулаки, мироеды и такие-разэдакие эксплуататоры. Теперь мы станем красными советскими кооператорами! - Вот, вот! Я и говорю: перекрасился, - перебил Вавилу злоязычный Патокин, и мужики запересмеивались сдержанно, так, чтобы купец не обиделся. Вавила поднял руку, призывая к порядку. Выкладывая свои планы и расчеты, он, между прочим, сообщил, что, если "золотая" артель будет организована, он передаст в нее свои суда, снасти, зверобойные лодки с винтовками и боеприпасами. Рыбаки восприняли это молча: соображали, что к чему. Потом стали спрашивать: - Кто будет плавать на судах? - Ведь прежде ты, Вавила, нанимал команду! - Управимся ли своими силами? Обросим не очень уверенно сказал: - Может, и придется нанять в путину кое-кого из тех, кто не пошел к Панькину... Опять все призадумались. - Нанимать нельзя. Скажут тогда, что кооперативные мироеды эксплуатируют неимущих рыбаков, - неторопливо и рассудительно заметил Живарев. Широкоплечий, плотный, с выпуклой грудью, он имел сильный, басовитый голос. - Никого не будем нанимать. Сами управимся, - поспешил Вавила рассеять сомнения. Долго рассуждали о распределении предполагаемых доходов. Вавила настаивал на том, чтобы делить их соответственно средствам, вложенным в дело в виде денег и промыслового оборудования. Ему это было выгодно. Другие предлагали делить доходы по "едокам", а третьи - по трудовому участию. В разгар споров Патокин, на вид тихий и благообразный, а на самом деле ехидный и непокладистый, неожиданно смешал все расчеты Ряхина: - Вавила Дмитрич! В кооперативах-то средства-то промысла обобществляют! Так в газетах пишут, да и в панькинской артели так делают. Суденышки, невода и все прочее рыбаки жертвуют на общее дело и никакой платы взамен не требуют. Такой у них устав. А ты хошь, чтобы при дележе доходов получить плату за эту, как ее... мортизацию? Тогда ты приберешь к рукам общественный капитал. Выходит, тебе - мясо, а нам кость? - Я уже говорил ему, что он ополовинит доходы, - не выдержал Обросим, хотя и обещал вчера Вавиле полную поддержку. Ряхин зыркнул на него, и он испуганно умолк. - Патокин говорит дело, - опять как из бочки загудел Живарев.
– Ты, Вавила Дмитрич, предлагаешь создать что-то вроде акционерного общества или старопрежнего купеческого товарищества. Нам с тобой не тягаться, потому как мы в купечество рылом не вышли. Тут мы подуем не в ту дудку, и Советская власть нас прихлопнет. Получится, если у тебя доля вложена будет большая, так тебе и доход больше, а у меня она маленькая, так я и получу шиш? Эдак ты верхом на своем кооперативе в социализм-от въедешь? Нет, доходы делить надо по паям и по работе. Сколько заробил - столько и получи. Суда и снасти не в счет. Вавила озадаченно умолк. Такой неожиданный оборот дела привел его в замешательство. Но, подумав, он все-таки согласился. - Ну ладно. Раз кооперативный устав требует безвозмездной передачи судов, я что же... я не против. Отдам все, кроме шхуны. - Вот те и на!
– воскликнул Патокин.
– А шхуну что, жалко? Тогда и у меня берите ставные невода, а парусную елу я зажму. Пускай она сохнет на берегу, так? - Нет, брат, отдавать - так уж все. Или вовсе ничего, - возразил Живарев. Если в начале собрания Вавила, призвав на помощь все свое красноречие, все доводы, старался убедить рыбаков в необходимости создать кооператив для того, чтобы бороться с беднотой, то теперь мужики уговаривали его, чтобы он передал в артель безвозмездно все промысловое имущество. Купец оказался на поводке у всех присутствующих и был растерян и даже жалок. Он видел, что от него ускользает возможность занимать в кооперативе главенствующее положение и извлекать из этого для себя выгоды. Но наконец он все-таки сдался: - Ладно. Отдам вам суда и снасти. Только не лавки. - Пускай лавки остаются при тебе, - добродушно махнул рукой Живарев.
– Они промысла не касаются... - Как так не касаются?
– встрепенулся Патокин, будто кто-то его ткнул шилом в неподобающее место.
– Лавки имеют к промыслу прямое отношение. Снабжать нас кто будет? Панькинский кооператив? Да ни в жисть! О снабжении мы должны думать сами. Тут лавки Вавилы и пригодятся. Их тоже надо в общий кошель. - Ты што, хошь меня ободрать, как липку?
– запальчиво крикнул Вавила. Работник я в семье один. Да мне и жену-то тогда не прокормить! - Прокормишь. А приказчикам да Фекле дай вольную, - опять съехидничал Патокин. Он не мог Вавиле простить того, что во время зверобойки тот отбивал у него лучших промысловиков. - А это ты видал?
– Вавила, уже совсем потеряв душевное равновесие, показал Патокину кукиш. - Да вида-а-ал, - спокойно отозвался Патокин.
– Значит, с кооперативом у нас дело не выйдет. Стало тихо, как при покойнике. Мужики сидели, потупясь. - Да, брат, сплоховали, - нарушил молчание Живарев.
– Засмеют теперь нас, если узнают... - Кому какое дело?
– со злостью бросил Вавила, пряча свои бумаги.
– Меньше болтайте. И подумайте, мужики. Может, еще соберемся... Иного пути у нас нету. Все заторопились к выходу, избегая глядеть в глаза друг другу. "Золотая" артель не состоялась. Панькин, узнав о собрании в доме Вавилы, сказал Дорофею: - Собрались волки делить оленя. Хорошо еще, что друг друга не слопали... 3 То злополучное собрание в доме Вавилы надолго оставило у него в душе неприятный осадок, тяжелый, словно свинчатка. После этого ему ничего не оставалось, как жить по-старому. Выбора больше не было. Вавила разозлился на всех - на мужиков, которые не подчинились его воле, на Обросима, мелкого и недалекого скрягу, на Патокина, ехидничавшего и ставившего ему палки в колеса весь вечер, и на себя - за то, что так опрометчиво собрал мужиков и опозорился. Махнув на все рукой, Вавила решил уйти подальше от всего в море. Оно вылечит от тоски зеленой, встряхнет душу свежим штормом, развеет дурное настроение. Он уходил на Мурман, изменив свое прежнее решение ловить селедку в Кандалакшской губе. Кормщиком на шхуне теперь стал Анисим Родионов. Он во многом зависел от Вавилы. Ряхин был сватом на его свадьбе. Сын Анисима в прошлом году женился на племяннице купца, и тонкая, но довольно прочная родственная нить надолго связала его с судовладельцем. Но не только это удерживало Анисима возле Вавилы. При расчетах тайком от всех Ряхин всегда давал артельному старосте дополнительный куш "за верную службу". И потому в доме Анисима не выводился достаток. "Поветерь" стояла на рейде. Внизу, под обрывом, Вавилу ожидала лодка с двумя гребцами. Ряхин шел по земле, поросшей чахлой приполярной травкой, неторопливо, ступал твердо, уверенно, будто и не было у него никаких неудач. Отправляясь в море, он словно пробовал прочность и упругость родной земли, с которой расставался на длительный срок. А не навсегда ли? В голове у него уже вынашивалось новое решение своей судьбы. Только надо было все хорошенько обдумать... Следом семенил Венька. Он зябко кутался в брезентовый плащишко и часто шмыгал носом. Не удался сын в отца. Другой бы шел рядом, в ногу с батькой, как подобает наследнику. Но Венька, забегая вперед для того, чтобы глянуть батьке в лицо, после опять отставал. Жене провожать его Ряхин не разрешил, ссылаясь на дурную примету, хотя приметы такой не было: рыбацкие жены обычно провожали мужиков на промысел. Но Вавилу всегда тянуло вырваться из-под надзора Меланьи. В последнее время неприязнь меж ним и женой еще больше углубилась. Перед тем как спуститься к лодке, Вавила остановился, посмотрел вдаль на холодное небо с низкими неприветливыми облаками и подумал: "Быть ноне шторму! Пусть... Теперь жизнь пошла так, что каждый день штормит. Привыкать надо". По берегу шел Родька. Увидев Ряхина с Венькой, он невольно замедлил шаг, но решил все-таки идти прямо, не сворачивая, не опасаясь встречи с бывшим хозяином. Вавила приметил его краешком глаза, неторопливо повернул обнаженную голову. Ветер лохматил на ней волосы, сметал на сторону бороду. - Ну что, парень, как живем? В кооперативе-то? - Живем как живем, - ответил Родька, замедлив шаг. - Что делать ноне будете? Песни петь? В гляделки играть? - Сети вяжем к осени, - сказал Родька.
– С песнями веселей идет работа. - То-то и есть! Однако на голодное брюхо недолго попоете. Ящик-то железный в конторе пуст! Ни копейки. Панькин вроде с лица сдал. Видать, жрать нечего, в кулак свистит! - Они снова к тебе придут, батя, - угодливо сказал Венька, посмотрев на Родьку с неприязнью. Но отец оставил его слова без внимания. - Ну живи! Прощевай, - сдержанно кивнул он Родьке. И спустился к лодке. Венька - за ним. Ткнулся лицом в бороду, обслюнявил отцову щеку, пустил слезу. Вавила, обняв сына за худенькие плечи, прижал его к себе, погладил по голове и с небывалой теплинкой в голосе сказал: - Оставайся с богом! Матку слушайся. Не озорничай. Пойдешь в школу старайся, учись хорошенько. Ученому легче жить. Помолчал, вздохнул и перешагнул через борт лодки. Гребцы оттолкнулись от берега и взялись за весла. Сидя на банке, Вавила, не отрываясь, смотрел на берег, на одинокую фигурку сына. В груди шевельнулась грусть... Венька стоял неподвижно у самой воды. А наверху Родька не сводил глаз со шхуны. За время плавания в Архангельск он как бы породнился с ней, и теперь сердце заныло от тоски: "Поветерь" уходит, уходит без меня..." Родька не думал о Ряхине. Думал о судне. Ему хотелось посмотреть, как на шхуне поднимут паруса. Лодка с Вавилон маленькой точкой подобралась к борту шхуны, слилась с ней. А немного погодя отделилась от судна и пошла к берегу. Родьке казалось, что в назойливом посвисте ветра он уловил знакомую команду, радостную и властную: - Поднять паруса! Не отрываясь, смотрел он на фок-мачту, где недавно доказал насмешнице Густе, на что способен настоящий зуек. И вот над палубой словно захлопали серовато-белыми крыльями огромные лебеди. Потом крылья расправились и превратились в паруса, которые наполнились ветром до дрожи. Родьке казалось, что он слышит, как паруса поют под ветром. Поют о поморской силушке и отваге. - Прощай, "Поветерь"!
– шепнул Родька. - Прощай, батя!
– горестно вздохнул Венька. Когда шхуна, чуть накренясь, полетела вперед по зеленоватым со стальным отливом волнам, Родька и Венька разошлись в разные стороны. На другой, день Меланья уехала из Унды с сыном и своими вещами, забрав, какие удалось, ценности и поручив приглядывать за домом Фекле.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Вавила ошибался: в железном ящике в конторе "Помора" еще до отхода купца на Мурман появились деньги. Кооперация предоставила рыбакам товарно-денежный кредит в половинном размере стоимости будущего улова. Панькин воспрянул духом, еще более энергично занялся подготовкой к путине. Теперь ожидали специальный пароход с продовольствием и промтоварами для того, чтобы открыть в селе кооперативную торговлю. Помещение для магазина рыбкоопа было уже готово. К Панькину потянулись рыбаки, которые на собрании из осторожности не вступили в артель, а теперь, видя, что кооператив - дело надежное, принесли свои заявления. Семья Мальгиных собиралась на покос на своем карбасе. Елисей содержал его в порядке, и он был еще довольно крепок, хоть и невелик. За десять дней до отъезда на луга Родька проконопатил его и осмолил. Пошел он поглядеть, хорошо ли застыла смола и можно ли спускать карбас на воду. Дом Мальгиных стоял у берега, в северном конце деревни: крылечком - на улицу села, а четырехоконным фасадом - к реке. Перед окнами - грядки с картошкой. За ними - отлогий спуск к воде, затравеневший до приливной черты, вымытый и глинистый дальше. На травяном откосе карбас был опрокинут на плахах. Родька стал осматривать его и прикидывать, как ловчее спустить посудину на воду. Вечерело. На западе, под тучами, у самого горизонта небо светилось тускловато, словно киноварь на старых иконах. Родька вспомнил о Густе. Внезапно вспыхнуло неодолимое желание видеть ее, слышать, как она смеется, шутит. Шутить она мастерица! "Бывает, говорят, человек влюбляется. Неужели и я влюбился? И возможно ли это?.. А ведь и она тогда вечером после собрания сказала: "Я буду тебя любить". Родька увидел Иеронима Пастухова, который шел по тропинке вдоль берега, опираясь на посошок. На плечах - длинный, чуть ли не до колен, ватник, на голове - цигейковая шапка, на ногах - шерстяные чулки с галошами. - Чегой-то призадумался, добрый молодец?
– спросил Иероним, поравнявшись с Родькой.
– А-а-а, вижу, карбас высмолил. Проверить пришёл?
– он тихонько поколупал ногтем заливку в пазах.
– Добро осмолил. Да и вправду сказать, ты, Родя, теперь мужик самостоятельный и член кооператива. Когда на покос-то? - Дня через три, - ответил Родион.
– А вы куда путь держите? - Да вот пошел навестить Никифора Рындина. Чего-то он часто стал прихварывать.
– Иероним стал рядом с пареньком, посмотрел на устье Унды, на низкие облака.
– Годы, брат, свое берут. В молодости нам, Родионушко, не сладко доставалось. Теперь, может, жизнь другая будет, полегче да получше. А мы жили трудно... Родион с вниманием слушал. - А все же интересно было. Опасная наша морская жизнь, а красивая, И чем красива? Морем! И холодное-то оно, и неприютное, и сердитое иной раз до страху, а доброе! Около него - имей только голову да руки - с голода не пропадешь. Не как в иных местах: земля не уродит - иди по миру. Поморы отродясь по миру не хаживали и не пойдут! Только не ленись - пропитание добудешь. Оба стояли на косогоре плечом к плечу - старый и молодой, один уже почти прожил жизнь, другой ее только начинал. - Мно-о-го, Родионушко, надобно знать, чтобы в море-то ходить без опаски. Возьми, к примеру, приливы... Течение воды при отливах и приливах разно бывает. Вот, скажем, три часа идет в нашу сторону - на северо-восток, потом под юго-запад три часа - и прибылая вода, и палая. От берега на Моржовец направленье держим, в голомя1 - тогда вода компасит: два часа идет под полуночник, потом под восток - три, потом под юг - около трех часов, а после под запад - четыре часа... По компасу следим, по опыту знаем... Вот ежели взять Послонку. Дак там хождение воды в ту или другую сторону кротче, медленнее. В Кедах - по-среднему. А на Воронове - быстро. Там волна бо-о-оль-шая! Ежели моря не знаешь - сам на себя не надейся, за людьми иди! Установку морскую должен знать преотменно. Недаром старики говорили: "На промысел поехал, надо знать течение воды и поворот земли". Иероним опирался на посох обеими руками. Родька молча ждал, что он скажет еще. Любо было ему слушать старого помора: у него целый короб знанья. В устье реки из-за мыса выплыли паруса. - Дедушко! Гляди-ко! Чье-то судно пришло. - Чье бы!
– Иероним всматривался в даль из-под руки.
– Дак это же... погоди, пусть ближе подойдет. - "Поветерь"!
– воскликнул Родька, рассмотрев знакомые очертания шхуны. - "Поветерь", - подтвердил старик.
– Теперь и я вижу. С чего бы это? Только сутки прошли, как Вавила снялся с якоря. Уж не случилось ли чего? 2 Весь вечер Вавила не показывался на палубе, указав еще в Унде Анисиму, заступившему на вахту у штурвала, курс на северо-восточную оконечность Кольского полуострова, на мыс Орлов. Только когда проходили Моржовец, хозяин постоял с обнаженной головой у фальшборта, провожая остров взглядом. И если бы рыбаки могли видеть в эти минуты его лицо, его глаза, то заметили бы во взгляде глубокую печаль. Остров остался позади: Вавила, резко повернувшись, рванул дверь в каюту и надолго там заперся. Лег на койку, заложил руки за голову. Шхуна бежала бойко, пластая надвое волны носом при килевой качке. Вавила закрыл глаза, и ему показалось, что он совсем маленький, лежит в зыбке на очепе2, и бабка качает его. Очеп поскрипывает и бабкин голос тоже: "Спи, усни, угомон тебя возьми..." Да, раньше ему казалось, что никогда не покинет он родные места: прирос к ним всем сердцем, привык. В Унде родился - там и покоиться на погосте. Но теперь раздумья привели его к иному решению. Ряхин понимал, что Советская власть окончательно отобьет у него мужика, который годами работал на него, и не позволит ему ни торговать, ни промышлять самостоятельно. А быть голытьбой, бессребреником, рядовым рыбаком, как и все? Нет, это не для него. Он привык повелевать, не повиноваться. Первое оправдание в пользу бегства. Семья... Да, у него семья. Но она ему приносит мало радости. Меланья в трудную минуту покинет его - он еще не знал, что она уже уехала. Ведь она рассчитывала на жизнь легкую, богатую, веселую. Такой жизни не будет. Да и нет меж ними ни любви, ни согласия. Нужны были деньги, потому и женился на ней... Сына Веньку жаль. Все-таки своя кровь. Хотелось бы его взять с собой, но неизвестно, какие испытания предстоят впереди. Потом - он его выпишет. Венька подрастет, поумнеет, сам найдет дорогу к отцу, если захочет. С женой они люди разные. Меланья и сейчас ядовита и сварлива. А что будет под старость? Мука! Второе оправдание. И уж, конечно, за него обязательно возьмутся и наверняка накажут за связь с белыми. Не у него ли квартировал поручик? Не Вавила ли снабдил его продовольствием для успешного похода против красных? Третье оправдание. Три оправдания бегства за границу. А команда? Она пока ничего не знает, но не такие уж дураки рыбаки, да и Анисим, чтобы не заметить, что шхуна крадется вдоль пограничной полосы, в чужое государство. А кордоны? Наши он, может, проскочит ночью без огней. Но примут ли норвежцы? А вдруг поворотят обратно "Поветерь", не желая иметь осложнений с Советами? Норвегия в интервенции не участвовала, той враждебности, какая у англичан да американцев, к Советской России не выказывает. "А все же рискну. Команде ничего не будет, а мне все равно пропадать - так или этак..." В свои планы Вавила посвятил только одного Обросима, и то ввиду крайней необходимости. Ряхин за десятую часть стоимости продал Обросиму склад и лавки. Как ни прибеднялся Обросим, а сумел кое-что сберечь в кубышке. Кроме десятины, правда, из него ничего выжать не удалось. Одно твердил: "И продать твой товар не успею - торговлю прихлопнут. Станет на ноги государственная торговля - весь этот нэп похоронят и заупокойную спеть не позволят". И он, пожалуй, прав. "Так. Только так, - окрепла решимость.
– Курс на Норвегию. Есть там знакомые по прежним делам рыбопромышленники. Помогут первое время. Шхуна еще крепка, - думал Вавила.
– Найму команду, буду ловить треску, сельдь. Куплю дом либо усадьбу. Есть золотишко, оно везде в цене. Не то что бумажные ассигнации". Уходя, Вавила выгреб из тайников золотые монеты царской чеканки, кольца, перстни и другие ювелирные изделия. То, что было в комнатах - в комоде да шкатулке, оставил нетронутым, чтобы Меланья не заподозрила неладное. Спустилась ночь. Качка усилилась, перешла в бортовую. Каюта заходила ходуном. Вавила встал с койки, накинул дождевик и вышел на палубу. Там было все в порядке. Горели сигнальные огни. В рубке у штурвала тенью шевелился Анисим. Свет от фонаря падал на его лицо снизу. Ветер дул с северо-востока - полуночник. По волнению, по характеру качки Вавила определил: шхуна пересекает горло Белого моря. Он не мешал Анисиму управлять судном, вернулся в каюту. Вавила рассчитал время так, чтобы Орловский мыс пройти рано утром, когда маячная команда, отстояв ночную вахту, погасит огонь и отправится на отдых, а дневные дежурные только встанут ото сна. Он бывал на маяке и знал существовавший там распорядок. Важно было поскорее пройти мыс незамеченным. ...Маяк остался позади. Шхуна со свежим ветром ходко огибала северо-восточную оконечность Кольского полуострова. Справа по борту и впереди раскинулись просторы Баренцева моря. Вавила вышел из каюты, заглянул в рубку: - Доброе утро, Анисим! Сменишься - зайди ко мне. Анисим молча кивнул. Вскоре у руля встал второй кормщик - Николай Тимонин. - Садись, Анисим, - Вавила показал на рундук, обтянутый брезентом, сам расположился в кресле, у столика.
– Устал, поди? Всю ночь стоял на вахте! - Ничего, не привыкать, - Анисим снял картуз, с видимым облегчением провел руками по утомленному лицу. - Следующую ночь сам стану у руля. Ты будешь отдыхать. Вавила замялся, видимо, не зная, с какой стороны подойти к самому главному, хотя об этом "главном" думал всю ночь и, кажется, все учел и предусмотрел. Анисим набил табаком трубку и вопросительно посмотрел на хозяина. - Кури, - разрешил Вавила.
– Много лет ты служишь мне, Анисим, честно, как и подобает истинному помору и мореходу. И поэтому я тебе во всем доверяю. Думаю, что в это трудное время ты будешь со мной рядом. За благодарностью моей дело не станет... Анисим насторожился, кинул на хозяина удивленный взгляд. Но молчал. - Обманывать тебя не стану, скажу прямо: я ухожу в Норвегу. Брови Анисима изумленно поползли вверх. Он вынул изо рта трубку. - Но ведь ты говорил - на Мурман, за селедкой. Команда ничего не знает. С твоей стороны... - С моей стороны, - прервал его Вавила, - нечестно скрывать от команды истинный замысел. Однако, признаюсь тебе, надумал я это только сегодня ночью. - В Норвегу? За товаром? В конце концов это не так уж и худо. Не впервой нам в Норвегу ходить. Только команду надобно предупредить да объяснить ей причину перемены курса. Я сделаю это. - Спасибо, Анисим. Но... видишь ли... дело в том, что в Норвегу я ухожу навсегда. В Унду мне возврата нет. Судя по всему, купечеству приходит конец. А я жить без своих судов, без торговли никак не мыслю. Лучше уж сразу в гроб! Вот почему ухожу. Анисим, помолчав, спросил: - Только поэтому? - Да. Но ведь это для меня главное. Цель жизни моей. Годами я копил добро, своим горбом добывал в трудах великих. А теперь все это потерять? - Ну, хорошо, - тихо сказал Анисим.
– Понимаю тебя, Вавила Дмитрич. Но ведь я-то да и команда в Норвегу уйти не можем, не хотим! Куда ж ты нас денешь? И ведь один ты шхуной не управишь! - В этом-то все дело. Давай думать вместе, как быть. Вы бы могли высадить меня на норвежском берегу и повернуть домой, - сказал Вавила, размышляя вслух.
– Но что я буду делать там без судна? Один выход: придем в Норвегу - я договорюсь с властями, чтобы вас отправили в Архангельск с первым же идущим на Двину судном. Подмажу, где следует. Команде при расчете выдам по двести, нет, по триста рублей, тебе - тысячу целковых. Идет? - Рискованное дело, Вавила Дмитрич. Деньги одно, а совесть и жизнь другое. А ну как норвежцы нас не пустят обратно, заарестуют? - Не беспокойся: золотишко вам откроет дорогу домой. И визы не потребуется. Любой капитан спрячет в трюме... - Думаешь, так просто? Не знаю... Ох, не знаю, Вавила. Нехорошо ты задумал! Мужики ведь тебе доверяли. Да нас еще на границе задержат. - Уйдем ночью без огней. Это я все обмозговал. Знаю место, где можно будет проскочить. Соглашайся. Решил я твердо. К цели пойду напролом! На пути не вставай! - Грозишь? - Нет. Но говорю прямо: мне надо уйти. У меня боле выхода нет. - Ты о себе только думаешь. - Нет. И о вас думаю. Договоримся: об этом знаешь ты один. Больше никому ни слова. До самого перехода границы. Переходить будем ночью. Я стану к рулю, ты заговоришь вахтенных. - Так нельзя. Надо, чтобы мужики знали, на что идут. - Узнают - не пойдут. Пустое говоришь. Родионов вытряхнул пепел из трубки, набил ее снова. Угрюмо размышлял, стараясь прятать взгляд от хозяина. - Надо подумать, - наконец сказал он. - Думать времени нет. Решай сейчас.
– Вавила выдвинул ящик стола, деловито достал наган и стал набивать барабан патронами. Латунь гильз тускло поблескивала при слабом свете.
– Не вздумай команду мутить. Помни: я хожу прямо и наверняка. - Ладно, - вздохнул Анисим.
– Быть по-твоему. - А без обмана?
– недоверчиво спросил Вавила.
– Что-то уж очень быстро ты согласился! - Дак как не согласишься-то? Выбора и у меня нет. Тем более что ты и пугач показал... - Это просто так. Не обижайся. Ну, по рукам? Анисим не очень охотно протянул руку. Глаза его недобро блестели.

Проснулся Вавила уже днем и пошел на корму. Когда вышел оттуда, сзади кто-то крепко обхватил его локтевым сгибом за шею - не продохнуть. Хозяин рванулся, взмахнул руками - и руки схватили с двух сторон дюжие мужики. - Вяжите его линьком!
– спокойно сказал появившийся из-за рубки Анисим. Крепче, по рукам и ногам! Хозяина вмиг растянули на палубе, спутали веревкой. Он бесновался, изрыгал проклятия: - Ах, гады! Хозяина-то эдак? Разбойники! Анисим! Это ты продал меня? Паскуда! Прохвост! Забыл, сколько я для тебя добра делал? Ну, погоди же. Анисима уже возле него не было. Взломав дверь каюты, он взял из ящика стола револьвер. Мужики, словно больного, втащили Ряхина в каюту, положили на койку. Привязали к ней крепко-накрепко морскими узлами. Заботливо подложили под голову подушку, чтобы было удобнее лежать. - Спи до дому. В целости-сохранности доставим. У Меланьи очухаешься, чайку напьешься. Дурные мысли из головы выбросишь! - Ах, гады, гады! Ах, разбойники! Хозяина-то эдак?
– повторял Вавила. - Молчи, а то рот законопатим паклей! - Ах, супостаты! Вавила рвался всем телом, пытаясь освободиться от пут, дергался, стонал, говоря, что ему плохо, затекли руки-ноги. Но его стенания рыбаки пропускали мимо ушей. Потом он заплакал. Слезы текли по щекам на подушку слезы бессильной ярости и злости. Шхуна шла обратным курсом на Орловский мыс, а оттуда - на Моржовец. В каюте хозяина поочередно дежурили матросы, передавая друг другу вороненый ряхинский револьвер. Вавиле сказали: - В Норвегу эдаким манером нам идти негоже. Коммерческим рейсом, законно пожалуйста. А так - нет!

В Унде рыбаки передали Вавилу с рук на руки Панькину, который приставил к нему охрану, вооружив ее все тем же револьвером. Домашний арест на купца был наложен по решению сельсовета. Вскоре из Мезени на моторном боте прибыл следователь с двумя милиционерами. Допросив Ряхина и свидетелей, следователь увез всех в Мезень. Пришлось туда ехать и Анисиму. Он сначала не хотел давать показания, ссылаясь на родственные связи с Вавилой, но его отказ во внимание не приняли: надо было судебным порядком установить истину. Пустующий дом Вавилы опечатали. Фекле наказали присматривать за скотиной. По решению уездного исполкома, шхуну, бот, требующий ремонта, карбасы и другое промысловое снаряжение Ряхина передали кооперативному товариществу "Помор". 3 Сенокосная страда прошла быстро: спешили ундяне высушить и доставить домой корм. Погода в этих краях изменчива. Бывает - зарядят дожди на неделю, на две, а то и больше - пропало дело. Семьи работали на лугах в верховьях реки от темна до темна, пока видно. Год был урожайный на травы: они выросли высокие, густые, сочные, и сено получилось хорошее, духмяное1. Мальгины и Киндяковы косили вместе. Силы поровну: три мужика и три женщины. Тишка, хоть и мал, а неутомим и напорист. От Густи в косьбе отставал чуть-чуть. Когда трава высохла, сгребли ее в кучи, сносили к берегу. Спарили вместе карбаса Дорофея и Родьки и уложили на них, как на паром, сено, чтобы сплавить его вниз по течению. Такие спаренные вместе карбаса с сеном назывались стопaми. Ефросинья, Парасковья и Густя пошли домой берегом. А Дорофей с Родькой сидели у руля, огибая мелкие и каменистые места. Тишка на верху сенного вороха сделал себе ямку и угнездился в ней, словно кукушонок. Прибыли в деревню - новая забота: сносить сено на повети. Дул резкий холодный сиверко. Несмотря на конец июля, было зябко. Деревянными вилами-тройчатками Родька сгружал сено в копешки на берег. Когда он поднимал над головой ворох, тот парусил на ветру, и было очень трудно удерживать его на весу. Немели плечи, мускулы напрягались до предела. В ватнике становилось жарко - снимал его. Но тотчас же тело охватывало стужей. И он снова, чертыхаясь, натягивал ватник на плечи. Копешку укладывали на деревянные жерди-носилки. Когда набирался порядочный ворох, Родька брался за передние концы носилок, а сзади сено поднимала Парасковья. Нелегко было взбираться вверх по глинистому береговому откосу. Старались идти в ногу, подбадривая друг друга. Заносили копну на сеновал и, передохнув малость, снова спускались к карбасу. Рядом так же переправляли сено к дому Дорофей с Густей.