– Да ты что лютуешь? Сам же виноват… Да, я и забыл. Володька Ширяев тебе ничего не говорил?

– Нет, не видел я его. А что?

– Как что? Где ты пропадаешь? Асель ждет на дороге, спрашивает у наших, переживает! А ты!..

У меня ноги подкосились. И так тяжело, так невыносимо противно стало на душе, что рад был бы умереть на месте. А Алибек дергает меня за рукав и все объясняет про какие-то приспособления к прицепам… Джантай стоит в сторонке, прислушивается.

– Отойди! – вырвал я руку. – Какого черта вы ко мне пристаете? Хватит! Никаких прицепов мне не надо. И ни в каких напарниках я ходить не буду… Ясно тебе?

Алибек нахмурился, заиграл желваками:

– Сам начал, наломал дров – и первый в кусты? Так, что ли?

– Как хочешь, так и понимай.

Подошел к машине, руки трясутся, ничего не соображаю. Прыгнул зачем-то в яму под машину, привалился к кирпичной кладке голову охладить.

– Слушай, Ильяс! – раздался над ухом шепот.

Я поднял голову: кого еще принесло? Джантай в малахае присел над ямой, как гриб, смотрит на меня хитрыми щелочками глаз.

– Ты ему правильно выдал, Ильяс!

– Кому?

– Алибеку, активисту! Как камень на зуб попал!.. Примолк сразу, новатор.

– А тебе какое дело?

– А такое, ты и сам небось понял, нам, шоферам, прицепы ни к чему. Знаем, как это делается: увеличил норму выработки, сократил пробег, давай все подтягивайся, а расценочку за грузокилометр срежут, какого же черта бить по своему карману? Славы на день, а потом что? Мы на тебя не в обиде, так и держись…

– Это кто мы? – спросил я как можно спокойнее. – Мы – это ты?

– Да не я один, – заморгал глазами Джантай.

– Врешь, гнида паршивая! Назло тебе буду ходить с прицепом… Душу положу – добьюсь. А сейчас – вон отсюда! Я еще доберусь до тебя!

– Ну-ну, ты не больно! – огрызнулся Джантай. – Знаю тебя, чистенького… подумаешь. А что касается того, гуляй, пока гуляется…

– Ах ты!.. – вскрикнул я вне себя и двинул его со всей силы под челюсть.

Он как сидел на краю ямы, так и опрокинулся. Малахай покатился по земле. Я выскочил из ямы, бросился к нему. Но Джантай успел встать на ноги, отпрыгнуть в сторону, завопил на весь двор:

– Хулиган! Бандит! Драться? Найдется на тебя управа! Распоясался, зло срываешь!..

Со всех сторон сбежались люди. Прибежал и Алибек.

– В чем дело? За что ты его?

– За правду! – закатывался Джантай. – За то, что правду сказал в глаза!.. Сам прицеп выкрал, завалил его на перевале, нагадил, а когда другие честно берутся исправить ошибку, драться лезет! Теперь ему невыгодно, славу упустил!..

Алибек ко мне. Побелел, заикается от гнева.

– Подлец! – толкнул он меня в грудь. – Зарвался, мстишь за перевал! Ничего, без тебя обойдемся. Без героев!..

Я молчал. Я не в силах был что-либо сказать. Я был так потрясен наглой ложью Джантая, что не мог вымолвить ни слова. Товарищи хмуро смотрели на меня.

Бежать, бежать отсюда… Я подскочил к машине и погнал ее вон из автобазы.

По дороге я напился. Забежал в придорожный магазинчик – не помогло, остановился еще раз, выпил полный стакан. А потом понесло – только мелькают мосты, придорожные знаки да встречные машины. Повеселел вроде. «Эх, – думаю, – пропади все пропадом! Чего тебе не хватает, крутишь баранку, ну и крути. А Кадича… Чем она хуже других? Молодая, красивая. Любит тебя, души не чает. На все готова ради тебя… Дурак неблагодарный!»

Приехал домой уже вечером, стою в дверях, шатаюсь. Полушубок свисает сзади на одном плече. Я иногда освобождаю правую руку, чтобы удобней было за рулем. Привычка такая с детства, когда камни пулял мальчишкой.

Асель кинулась ко мне.

– Ильяс, что с тобой? – Потом, кажется, сообразила, в чем дело. – Ну, что же ты стоишь? Устал, замерз? Раздевайся!

Хотела помочь, но я молча оттолкнул ее. Стыд приходилось прикрывать грубостью. Спотыкаясь, пошел по комнате, с грохотом опрокинул что-то, тяжело опустился на стул.

– Что-нибудь случилось, Ильяс? – Асель беспокойно заглядывала в мои пьяные глаза.

– А ты что, не знаешь, что ли? – Я опустил голову: лучше не смотреть. Я сидел, ожидал, что Асель начнет упрекать меня, жаловаться на судьбу, проклинать. Я готов был выслушать все и не оправдываться. Но она молчала, как будто не было ее в комнате. Я осторожно поднял глаза. Асель стояла у окна спиной ко мне. И хотя я не видел ее лица, знал, что она плачет. Острая жалость стиснула мое сердце.

– Знаешь, я хочу сказать тебе, Асель, – нерешительно начал я. – Хочу сказать… – и умолк. Не хватило духу признаться. Нет, не мог я нанести ей такой удар. Пожалел, а не надо было… – Мы, пожалуй, не сможем скоро поехать к твоим в аил, – повернул я разговор в другую сторону. – Попозже как-нибудь. Сейчас не до этого…