– Садитесь, – недовольно сказал Кашкатаев. – Вы уводите нас в сторону от существа вопроса, товарищ Керимбеков. Всем тут, по-моему, абсолютно ясно – коммунист Бакасов совершил тягчайший проступок. Куда это годится? Где это видано? Мы никому не позволим накидываться с вилами на наших уполномоченных, мы никому не позволим подрывать авторитет наших работников. Вы бы лучше подумали, товарищ Керимбеков, как наладить дела в комсомоле, чем заниматься беспредметными спорами о душе и чувствах. Чувства чувствами, а дела делами. То, что позволил себе Бакасов, действительно должно насторожить нас, и, конечно, ему нет места в партии. Товарищ Саяков, вы, как парторг колхоза, подтверждаете всю эту историю? – спросил он у Чоро.

– Да, подтверждаю, – проговорил бледный Чоро, медленно поднимаясь с места – Но я хотел бы объяснить…

– Что объяснить?

– Во-первых, я попросил бы, чтобы мы у себя в парторганизации обсудили Бакасова.

– Это не обязательно. Проинформируете потом членов парторганизации о решении бюро райкома. Что еще?

– Я хотел бы объяснить…

– Что объяснить, товарищ Саяков? Антипартийное выступление Бакасова налицо. Объяснять тут уже нечего. Вы тоже несете ответственность. И мы вас накажем за развал работы по воспитанию коммунистов. Почему вы пытались уговорить товарища Сегизбаева не ставить вопрос на бюро? Хотели скрыть? Безобразие! Садитесь!

Начались споры. Директор МТС и редактор районной газеты поддержали Керимбекова. На какой-то момент показалось даже, что им удастся защитить Танабая. Но сам он, подавленный и смятенный, уже никого не слушал. Он все спрашивал себя: «Куда девалось все то, чем я жил? Ведь здесь никому, кажется, и дела нет до всего того, что там у нас в отарах, в стадах. Каким же я дураком был! Жизнь свою извел ради колхоза, ради овец и ягнят. А теперь все это не в счет. Теперь я опасный. Ну и черт с вами! Делайте со мной что хотите – если от этого лучше станет, не буду жалеть. Давайте, гоните меня взашей. Мне теперь один конец, кройте, не жалейте…»

Выступил председатель колхоза Алданов. По выражению лица и жестам председателя Танабай видел, что тот кого-то поносит, но кого именно – не доходило до его сознания, пока он не услышал слова: «Кишен… иноходец Гульсары…»

– …И что вы думаете? – возмущался Алданов. – Он в открытую грозился размозжить мне голову только за то, что мы вынуждены были надеть путы на ноги коню. Товарищ Кашкатаев, товарищи члены бюро, я, как председатель колхоза, прошу избавить нас от Бакасова. Его место действительно в тюрьме. Он ненавидит всех руководящих работников. Товарищ Кашкатаев, за дверью находятся свидетели, которые могут подтвердить угрозы Бакасова в мой адрес. Можно ли будет их пригласить?

– Нет, не надо, – брезгливо поморщился Кашкатаев. – Достаточно и этого. Садитесь.

Потом стали голосовать.

– Внесено одно предложение: исключить из членов партии товарища Бакасова. Кто «за»?

– Одну минутку, товарищ Кашкатаев. – Снова порывисто встал Керимбеков. – Товарищи члены бюро, не совершим ли мы тяжелую ошибку? Есть другое предложение – ограничиться строгим выговором с занесением в личное дело Бакасова и объявить вместе с этим выговор члену бюро Сегизбаеву за оскорбление партийного и человеческого достоинства коммуниста Бакасова, за недопустимый метод работы Сегизбаева как уполномоченного райкома.

– Демагогия! – вскричал Сегизбаев.

– Успокойтесь, товарищи, – сказал Кашкатаев. – Вы находитесь на бюро райкома, а не дома у себя, прошу соблюдать дисциплину. – Теперь все зависело от него, первого секретаря райкома. И он повернул дело так, как и рассчитывал Сегизбаев. – Привлекать Бакасова к уголовной ответственности я не нахожу нужным, – сказал он, – но в партии ему, конечно, не место, в этом товарищ Сегизбаев совершенно прав. Будем голосовать. Кто за исключение Бакасова?

Членов бюро было семь человек. Трое подняли руки за исключение, трое – против. Оставался сам Кашкатаев. Помедлив, он поднял руку «за». Танабай ничего этого не видел. Он узнал решение своей участи, когда услышал, как Кашкатаев обратился к секретарше:

– Запишите в протокол: решением бюро райкома товарищ Бакасов Танабай исключен из членов партии.

«Вот и все!» – сказал про себя Танабай, помертвев.

– А я настаиваю на объявлении выговора Сегизбаеву, – не сдавался Керимбеков.

Можно было и не ставить этого на голосование, отклонить, но Кашкатаев решил, что надо поставить. В этом тоже был свой тайный смысл.

– Кто за предложение товарища Керимбекова? Прошу поднять руки!

Опять три на три. И опять Кашкатаев поднял руку четвертым и спас тем самым Сегизбаева от выговора. «Только поймет ли он, оценит ли эту услугу? Кто его знает… Коварен, хитер».

Люди задвигались на стульях, как бы собираясь уходить. Танабай решил, что все уже кончено, встал и молча, ни на кого не глядя, направился к дверям.

– Бакасов, вы куда? – остановил его Кашкатаев. – Оставьте свой партийный билет.

– Оставить? – Только теперь до Танабая дошло все то, что случилось.

– Да. Положите на стол. Вы теперь не член партии и не имеете права носить его при себе…

Танабай полез за партбилетом. Долго возился в наступившей тишине. Он был там, глубоко, под фуфайкой, под пиджаком, в кожаной сумочке, сшитой руками Джайдар. Сумочку эту Танабай носил на ремешке через плечо. Наконец вытащил наружу, достал партийную книжицу, нагретую у груди, и положил ее, теплую, пропитанную запахом своего тела, на холодный полированный стол Кашкатаева. Поежился даже, самому стало холодно. И, опять ни на кого не глядя, стал запихивать сумочку под пиджак, собираясь уйти.