Поляки бежали редко, но обычно тщательно подготовившись. Один поляк бежал, пробыл целый год на воле, опять угодил в лагерь и опять удрал. Искали, искали его - так и не нашли. Но это был единственный случай во всей истории лагеря.

В 1943 году исчез один литовец, при водворении в лагерь на всякий случай записавшийся поляком. Он просидел четыре года, и в лагере его все знали. Очень уравновешенный человек, он пользовался всеобщим доверием, даже стража не контролировала его. Прошел он мимо охранников и вышел из лагеря. Его даже не спросили, куда он идет. Беглец переплыл оба рукава Вислы, долгое время пробыл на свободе. Но на родину ему не суждено было вернуться. Где-то по пути его выдали немки, когда он неосмотрительно копал на их поле картошку. Вернулся горемыка обратно в Штутгоф.

Однажды в лагерь доставили одного поляка в арестантской робе. Он объявил себя крестьянином из окрестностей Штаргарда: он, мол, вез продукты на базар, но на него напали беглецы-каторжники, все отняли, самого одели в каторжную форму - поэтому его и задержала полиция. Начальство лагеря преисполнилось жалости к бедняге - как-никак, одет по всем лагерным законам, нельзя же его в таком виде домой отпустить. И на всякий случай заперли крестьянина в лагерь. Только через три месяца выяснилось что он не кто иной, как заключенный бежавший с Гопегильского кирпичного завода - из филиала Штутгофа.

Однажды одна русская женщина действительно мастерски убежала.

После утреннего аппеля она как-то незаметно проскользнула мимо внутрилагерной стражи и очутилась перед цепью полевой охраны.

– Куда тебя, стерва, несет?
– спросил ее украинец и грязно выругался.

– На Украину, миленький, иду на Украину - любезно ответила она.

– Ну-ну, провались ты к...
– напутствовал ее отборной руганью стражник и отвернулся, довольный своим остроумием. Через минуту он обернулся женщина сгинула. Она, видно, вняла совету украинца и словно сквозь землю провалилась. Украинец от удивления даже ругаться не мог - у него пропал голос. Весь дрожа от страха, он немедленно доложил о происшествии начальству. Не прошло и десяти минут, как в погоню пустили полицейских собак, но и они не напали на след беглянки. Женщина словно испарилась. Так ее больше никто в лагере и не видел.

Как-то утром, придя на работу, я увидел через окно канцелярии странное зрелище.

Стоит кучка людей. Пять заключенных. Пять немцев-охранников. Узники в середине, охранники - вокруг. Рядом топчется пьяный Майер. Майер бьет стражников по морде. Майер угощает заключенных сигаретами. Не успеют они выкурить одну, как он тут же сует им другую.

– Курите собачьи ублюдки, - снисходительно говорит Майер и бьет охранников по щекам.

Что за чертовщина? Ничего не понимаю. Как потом выяснилось, это были остатки почти забытой команды, которая выполняла разные повинности за Штутгофом и жила недалеко от Гданьска, в Шен-Варлинге. Команда состояла из восьми арестантов и нескольких охранников. Они прекрасно ладили между собой. Узники даже ходили к крестьянам на работу без конвоира. Иногда все вместе занимались разным бизнесом. Но однажды ночью неожиданно сбежало трое поляков, рабочих команды.

– Как же они, доннерветтер, улепетнули?
– в который раз спрашивает Майер, но ему все кажется, что он задает этот вопрос впервые.

– Пошли мы, значит, утром мыться, - рассказывает арестант, стоящий в середине.
– Глядим, - окно открыто. Окно открыто, а тех трех и в помине нет.

– Почему же они через окно лезли, а не в дверь?

– Дверь снаружи была заперта...

– В котором часу все произошло?

– Не могу знать господин начальник. Мы спали, не заметили. Когда проснулись, их уже не было...

– Где же, черт побери, были часовые?

– Часовые заперли дверь и отправились к себе спать.

– Что же вы предприняли, когда обнаружили, что окно открыто?

– Мы тоже вылезли в окно и пошли докладывать часовым о несчастном случае.
– Ну, и что же стража?

– Что стража? Стража, стало быть, ничего...

– Ге же вы нашли ее?

– В помещении, стало быть. Разбудили, рассказали.

– Что? Что?! Выходит стража спала?

– Стало быть, спала... Около десяти минут стучали пока разбудили.

– Почему же в таком случае вы сами не удрали, доннерветтер?

– Как же так? Из уважения к начальству стало быть... Был бы непорядок.

– На сигарету, сукин сын, кури, - сует Майер арестанту курево, а часовых опять бьет по морде.

Из команд, живших вдали от Штутгофа было легче убежать. Побеги оттуда случались чаще и проходили удачнее.

Однажды в лагерь вместе с другими немцами-беглецами вернули нашего старого знакомого Вилли Фрейвальда, доильщика коров, уличного музыканта, донжуана и брехуна. Он удрал из Пелица, недалеко от Штеттина. Старостой команды, в которой работал Фрейвальд, был Козловский, а старшим надсмотрщиком - "Erster Vorarbeiter", правой рукой Вацека - сам Вилли.

Поймали Фрейвальда в берлинском трактире, где он упоенно музицировал у стойки.

– И ты, Фрейвальд, бежал!
– корил его Майер.

– Господин гауптштурмфюрер - оправдывался Вилли, - я люблю комфорт, а у Козловского было так невыносимо тяжело, так плохо, что я решил пешком вернуться в Штутгоф.

– Как же ты попал в Берлин, дурья голова? Берлин же находится в противоположной от Пелица стороне.

– - Эх, господин Майер, будь у меня компас, я не блуждал бы. Пришел бы прямо в Штутгоф. Но у меня его как назло, не было. Я чуточку заблудился. Маху дал. Попал в Берлин. Ну, а в столице сам бог велел мне приложиться к рюмочке. Как бы вы поступили на моем месте, господин гауптштурмфюрер?