Увидев огорченье на лице старшего брата, младший сказал:

–  Ты не обижайся. Гении вы не потому только, что там способности у вас, что ли, больше, чем у нас, а и по своему положению, как старшие в семье, ты, Корнев, Рыльский, все вы ведь первенцы, на вас все внимание, а мы подростки, мы всегда в тени, - книги от брата, костюмы от брата, и это через все само собой проходит. И в результате - вам императорскую корону, вам все можно, и вы все можете, а нам зась, мы только вашего величества братья, мы обречены жить и прозябать только в тени ваших лавров. Вы, старшие, словом, съели наши доли, так уж где же нам сметь и на что больше можем мы надеяться, как не на свои усиленные труды.

–  Однако... Ты, любимый братец, лет на десять старше, прозаичнее и скучнее меня... Перед тобой, как говаривал Корнев, я просто мальчишка и щенок.

–  Ну, ну, унижение паче гордости.

–  В бога ты веришь?

–  Осмелюсь доложить, что верю. А ваше величество?

–  Нет.

–  Но в душе это вам не мешает креститься на каждую церковь и молиться на ночь?

–  На церковь я не крещусь, а на ночь молюсь. Но это не молитва: это привычка, благодаря которой я вспоминаю каждый день всех близких мне. Точно так же я люблю все обряды рождества, пасхи, потому что они связывают меня с прошлым, и без этого жизнь была бы скучна.

–  Носишь образок на шее?

–  Висит - и ношу. Куда же мне его деть?

–  Видишь ты, - наставительно заговорил младший брат, - я не люблю делать что-нибудь машинально, я люблю давать себе во всем отчет. Я не верю в неверующих людей. Я думаю, что предрассудками ли, поколениями ли, действительной ли своей силой, но вера так связана со всем нашим существом, что, отрешаясь от нее на словах, попадаешь в очень унизительное положение перед самим собой. По существу от нее не отделаться, а снаружи отрекся: ложь и фальшь. Так чем так, я лучше буду на виду у всех крестить себе лоб.

–  Неужели ты не можешь допустить мысли, что существуют искренно неверующие люди?

–  Охотно допускаю. Я сам начну вдумываться, рассуждать и всегда приду к тому, что ничего нет и быть не может. Вся эта сказка вочеловечения, вознесения на какое-то небо, когда мы теперь уже знаем, что это за небо, все это, конечно, устарелая сказка, и тем не менее все эти рассуждения, как спичка в темноте - пока горит, - светло и видишь, что ничего действительно нет, а потухла - и опять охватывает мрак и образы мрака опять таинственно что-то шепчут, шевелят душу, трогают.

–  Да ты бессонницей, что ли, страдаешь, галлюцинациями?

–  И не думаю, сплю, как убитый, но я знаю, что я человек моей обстановки и никуда от нее не денусь; и не важно это: верю я там или не верю. Больше скажу тебе: если б я даже действительно перестал верить, я больше бы гордился тем, что все-таки я крещусь, а не стыдился бы того, что вот я крещусь.

Вошла мать, положила младшему сыну руку на голову и сказала:

–  Умница: это мой сын, и все они не вашему поколению чета.

–  Там умница или не умница - это особь статья, а думать так, как мне думается, это я считаю своим правом.

–  Да это, конечно, хорошо, - согласился старший Карташев, - но чтоб думать правильно, нужна гарантия для этого. Гарантия же в развитии, чтении, в знакомстве с мыслями других. Да и этого мало, необходимо руководительство. Знаний так много, что без руководительства запутаешься в них и никогда на торную дорогу не выйдешь.

–  А на что тебе торная дорога?

–  Потому что в том и жизнь, что наступает мгновение и требует для него решения, - без подготовки и решения никакого быть не может.

–  А по-моему, сознание является post factum*, и всякое решение для действующих лиц всегда является бессознательным. Осмысливают его уже потом историки, ученые, филологи.

______________

* впоследствии (лат.).

–  Ты умный, - улыбнулся старший Карташев.

–  Вумный, - поправил младший брат.

–  Умный с воздуху, как и я, как всякий русский, - палец приложил ко лбу и поехал: выходит гладко, но торных дорог мышления нет, нет степени, нет направления, а потому все мы только рассуждающие балды, очень щепетильно отстаивающие свое право быть такими независимыми балдами.

–  Ишь как у тебя сильна закваска старого, - усмехнулся младший брат. Ну, поживешь еще, проветришь и остатки.

–  А его мысли ведь зрелее твоих, - кольнула мать старшего сына.

–  Я и то говорю, что он на десять лет старше, скучнее и прозаичнее меня.

–  Ишь сердится, - ответил покровительственно младший брат, - друг Горацио, ты сердишься, потому что ты не прав.

–  Да ну тебя к черту, - полушутя, полураздраженно сказал Карташев, надоел.

–  Идите лучше черешни есть.