Уж как смотрела на меня старуха Чернышевич! И как зарделась Оленька при известии о том, что ждет их в Москве комната в коммуналке - двадцать восемь метров с эркером. Неслыханная по тогдашним временам роскошь! Ее выделило руководство под мою скорую свадебную историю.

Старуха Чернышевич так меня полюбила - на всю жизнь. Даже потом, когда мы с Оленькой расставались, все просила меня: "А можно, Павел Илларионович, я с вами останусь? И Анджей тоже!" А Анджей уже почти не выходил из туберкулезных больниц и санаториев. Такой редкий был парень - и умница, и талант, и божественной красоты хлопец. Так и сгорел месяца через два в туберкулезной горячке...

Больше старуха Чернышевич ни о чем не просила. Мне даже показалось, что она возненавидела дочь за ее отменное здоровье. За удачу! За то, что скачет каждый день на сцене в какой-нибудь "Мадам Анго". А вокруг нее - при живом-то муже!
– вьются всякие знаменитости с цветами, шоколадом... Богема! Почти каждый вечер после спектакля - в ресторан. А что стесняться мужа - в час-два ночи приходит... Спать ему проходится на большом обеденном столе больше места в комнате нет. Уголок Анджея за ширмой. За огромным книжным шкафом Оленька со своими афишами, парижскими флаконами, пудрами... Со своим гардеробом - театральным и цивильным. И старуха Чернышевич со всем хозяйством... Привезла старуха с собой из Западанки старинную двуспальную кровать - вроде как для молодых. А молодая-то к себе в угол забилась. Ведь не давала она ему никаких гарантий! Ни по жизни, ни на словах. Расплатилась, как бы за брата, неделей ночных радостей - еще там, в провинции, - и все! Возвращается теперь поздно, по утрам долго спит. Другие цели, другие подруги - Москва!.."

Нет, не была она шалавой. При такой красоте ой как надо было блюсти себя! И Оля блюла. Где надо, она представляла как мужа, красивого, с хорошими манерами, еще не старого Павла Илларионовича. Это хоть немного охраняло ее в театре.

Иногда он приглашался на ее премьеры и даже был одарен короткой, но не пустой беседой с самим Немировичем, который, конечно, воспринимал его, как фигуру где-то между Тухачевским и Блюхером. А так как Павлу Илларионовичу довелось служить под командованием и Михаила Николаевича, и Василия Михайловича, то эти имена звучали в его устах совсем не по-хлестаковски. И Владимир Иванович, как потом донесла молва, очень высоко оценил молодого генерала - мужа юной, подающей надежды примадонны.

Только вот после такой высокой оценки дела у Оленьки в театре вдруг пошли из рук вон плохо. Новых больших ролей она не получала, да и на старые появлялись все новые и новые вводы. Так что выходить на сцену вчерашней примадонне приходилось все реже и реже. Она пыталась объясниться с Владимиром Ивановичем, хотя все ее дружно отговаривали. Но Ольга Николаевна была молодой и очень красивой женщиной, знающей себе цену. Нет, она не собиралась торговать собой - просто с раннего детства усвоила, каким огромным преимуществом обладает красивая женщина! Она бывала с театром на банкетах, где мужчины с очень большими звездами, увидев ее, буквально впадали в шок. И по-мальчишески роняли фужеры, если она просила нарзана...

Ольга имела два тяжелых, со слезами, разговора с матерью. Старуха Чернышевич якобы прокляла ее и предсказала, что та плохо кончит...

Если вспоминать судьбу Ольги, то она не плохо, а никак... ее закончила! Она не поняла, что Немирович в том большом мире тот же маршал. А может, и поболее... И как человек избалованный, холодный и непредсказуемый, после встречи с мужем-генералом он понял, что место уже занято. Что его просто используют. Юная генеральша хочет иметь всё - громкое имя примадонны, мужа чеховского Дымова в генеральском ранге. И еще... От его зорких глаз не ускользнули почти вызывающие реакции больших людей. Как человек опытный и осторожный он понял, что, став женой наркома - или еще выше, - Оленька рано или поздно станет ему врагом. И Владимир Иванович просто смахнул эту фигуру с шахматной доски.

Она была переведена в консерваторскую студию - к начинающим щенкам с драными носками и редко мытыми гривами до плеч, с легкостью отношений и дурацким самомнением, что всемирная слава вот она - рядом...

Немирович-Данченко забыл об Ольге, наверно, на второй вечер после их объяснения. Рассказал еще дома, за ужином, своей жене и паре ее приятельниц, какие редкие красавицы появляются в России. И как жизнь бывает особо безжалостна к ним. Даже погрустил, вытер крахмальной салфеткой край абсолютно сухих глаз.

А Оленька? Она боготворила и ненавидела его всю жизнь. Конечно, никакой карьеры у нее не получилось. Она ушла из семьи, выскочила замуж за экспансивного и небездарного итальянского студента, композитора. Он звал ее на свою родину - только в Италии могут оценить ее красоту и талант. Но отъезд все откладывался и откладывался... То предвоенное время, то Муссолини... Потом страшная война, дальше нищета послевоенной Италии...

А в шестидесятые уже и жизнь прошла. Антонио стал процветающим композитором - нашел-таки свою нишу!
– писал и ставил детские оперы. В Москве, в провинции, в странах народной демократии. Только не в Италии. Туда ему почему-то, несмотря на бесконечную чехарду с правительствами и одновременно колоссальный экономический рост, не давали визу.

Зато в России он был увенчан почти всеми возможными почетными званиями и премиями, зимой носил бобровые, боярские уборы. Хотя по-прежнему отличался и живостью, и темпераментом. Как-то, увидев в Столешниковом переулке Ольгу Николаевну, с которой давным-давно разошелся, спросил:

– Оленька! Ну почему ты ушла от меня? Мы же с тобой так чудесно жили!

– Ты же изменял мне!
– искренне возмутилась Оля.

– Ну и ты бы мне изменяла!
– так же искренне развел руками Антонио. Разве в жизни это что-то решает?