Проще П.П. (а тогда Пашка Кавголов) не был допущен к узкому кругу "посвященных", которых ласкали в посольствах, которым устраивали сенсационные международные турне...

В тех домах он был не чужой, но и не свой... П.П. рано стал знаменитым (скорее заметным) мастером. До пятидесяти он как-то особняком, самостоятельно поднимался все выше и выше... Он жил в стране, в обществе, которое считал своим. Сейчас простые, а тогда казавшиеся ему неразрешимыми, проблемы этого общества, как оказалось позже, уже давно и совсем по-другому были решены! Якобы его же приятелями. Расписаны роли и розданы всемирные премии... Отчеканены имена в энциклопедиях и скрижалях...

Уходило то государство, то общество...

Сатанел и, куда-то хоронясь, отдалялся от него сам русский народ... А Кавголов все по-прежнему звал его к добру, к душевной крепости. К модной некогда "нравственности", к "искони русской интеллигенции" - будь то Достоевский или Аксаков, Чаадаев или сам Пушкин...

Литературу начала ХХ века П.П. в молодости почитал страстно, взахлеб! Мог набить морду тому, кто не так восторженно, как он, оценивал Мандельштама или Цветаеву, Ходасевича или Анненского.

Но прошло время и П.П. вдруг осознал, что начисто забыл целые полотнища этих стихов. Зато заметил, что их - Мандельштама и ту же Цветаеву - запела Пугачева! Или какая-нибудь Валерия...

Сначала он только улыбался этому, а потом понял, что "эти строки" понимаются новым поколением по-другому - проще, реальнее, ремесленнее. Для них это были не судьба, не стихия, сделавшие из этих авторов титанов, душевных ответчиков и страдальцев почти на целый век!

Для нового времени это были просто "тексты"! И глупо по-другому, а не так реально к ним относиться...

– Ну и что, дед, в этих строках такого?
– спрашивала внучка, дочь его сына Антона, перелистывая, как ему казалось, даже с некоторой брезгливостью старые прижизненные сборники Георгия Иванова или первые три книжки Ахматовой.

– А вот Твардовский сказал, что не понимает, как можно написать два стихотворения.
– П.П. старался не волноваться.
– "Жил на свете рыцарь бедный" и вот это, ахматовское, - "Звучала музыка в саду..."

Девочка посмотрела на деда умными темными глазами и, чуть смутившись, спросила:

– А кто написал "Жил на свете рыцарь бедный"?

– Как кто?
– Старик даже побагровел.

– Ну да, конечно.
– Анечка быстро, небрежно сунула книги на первое попавшееся место, зная, что дед сейчас рассердится, и, сделав какое-то легкое, круговое движение, отчего ее волосы, грудь и очень дорогое платье все вдруг ожило в едином, очень притягательном порыве, чуть замедленно сказала: - А тебе не кажется, что во всем этом...
– Она обвела взглядом книги на полке, холл, большую комнату и его самого.
– Есть что-то...
– На мгновение она споткнулась, но все равно выговорила. Прямо и, что самое главное, искренно: - Ну что-то дурацкое?!

П.П. смотрел на нее, неожиданно понимая и принимая ее дерзость.

– Есть!
– Он поднялся из кресла и, подойдя к внучке, осторожно и нежно поцеловал ее.
– Ты молодец! Что задумалась обо всем этом. Ты много раз в жизни будешь задавать себе этот вопрос. И каждый раз отвечать на него заново...

– Я не буду.
– Аня смотрела на него не по-детски трезво.

– Нет! Именно ты будешь!
– отмахнулся П.П.
– Тебе, единственной в нашей семье, перепало что-то от меня. Как мне - от матери.

– А что?
– тихо спросила Анечка.

– Глубокая и властная чувственность... Конечно, смешно мне, деду, говорить своей внучке о таких вещах.

– Ты смешной! Я уже давно живу полноценной женской жизнью!

– Как... давно?
– кашлянул П.П.

– Ну не знаю...
– Анечка тоже смутилась.
– Месяцев восемь, наверное. Восемь месяцев и одиннадцать дней. Если быть точной...

Кавголов поднял глава к потолку, сделал глубокий вздох и сказал - то ли Анечке, то ли самому себе:

– Я уже сказал: "Глубокая и властная чувственность". Значит, ты можешь рассчитывать, что она периодически будет казаться тебе любовью. А скорее раза два в жизни - ты действительно будешь способна...
– П.П. замолчал. Он стоял, глядя перед собой. Потом махнул рукой и отвернулся.
– Будешь способна ко всему этому...
– Он махнул в сторону бесконечных, до самого потолка, стеллажей с книгами.
– И тогда тебе все это не покажется ни глупостью, ни дамскими или полубезумными бреднями.