Более развитое не выкидывают на помойку, подумал я, все еще держа в воображении гору из спичек. Нет, это не аргумент. Поди разберись сначала, что у нас помойка, а что витрина. Технологии воюют за людей, говорил Судзуки. Потомки верволков против потомков бандерлогов. Маски против кукол.

Образы против символов. Восходящий ИИ против нисходящего. Ты встал или вообразил, что встал - на сторону одной из этих сил... только потому, что у нее был приятный голос? Тоже сомнительный критерий, еще из Библии известно...

Я снова полез за сигаретой, и что-то мягко пощекотало мой палец в кармане.

Дримкетчер.

Вот он, ответ. Крэк, нюк, ключ от запретной дверцы. Есть дверца - и есть возможность. Сама только возможность. The mediability is the message. Мы жгли спичечную гору, потому что ее можно было поджечь. Потому что где-то внутри нее уже жил огонь. А мы любили смотреть на огонь - самое красивое, самое живое, что было на помойках нашего детства. Наше карманное чудо в Поле-без-Чудес, наш золотой ключик по цене одна копейка за коробок.

"Что чайнику - варежка с дырками, то мастеру - перчатка без пальцев".

До сих пор я думал, что создал виртуального Робина из рациональных соображений, как модель, воплощающую этот хакерский принцип Жигана и ему подобных. А на самом деле он с детства сидел во мне, мой внутренний Робин. И варежка с дыркой была у меня в детстве, и я сам высовывал палец через дырочку на холод. Потому что так интересно. А в варежке - тесно и жарко, особенно если ее на тебя насильно натянули родители, да еще резиночкой к ней привязали, чтоб не убежал. Мой внутренний Робин с тех пор никуда не делся.

Он ждал.

И не только ждал - подавал знаки, подбрасывал ссылки-напоминания. От множества так называемых важных событий, от тысяч дней жизни в памяти ничего не осталось - но эти, казалось бы, незначительные картинки отпечатались яркими вспышками внутреннего маяка. Как тот миг, когда я, вернувшись из школы с разбитым носом, плюхнулся на кровать и стал ковырять ногтем стену, отрывать кусочек обоев с розовыми букетиками - и вдруг из-под обрывка на меня уставился глаз оленя, нарисованного мною же, в детстве, на предыдущем слое обоев. Или тот миг, когда, вернувшись из скучных коридоров института, я нашел на дне ящика кухонного стола, под грудой хлама взрослой жизни, ржавый самодельный нож, и тут же вспомнил: длинная железнодорожная насыпь, запах горелой травы, и здоровенный гвоздь, который я положил на рельсы и ждал, когда грохочущий товарняк сплющит его, чтобы он стал ножом - хотя на что он мне сдался, этот нож, я даже не думал в тот миг - как тогда в Стамбуле, в соборе Софии, где я засунул палец в колонну и провернул рукой полный круг, но забыл загадать желание.

– Знаешь, Гулливер, если в системе есть дыра, то кто-нибудь все равно сунет в нее палец. Да и как еще ты отличишь структуру более высокого порядка? Один хрен все сведется к тому, что длинный после удара падает дольше, чем коротышка, а контрабас отличается от скрипки тем, что дольше горит, - наконец ответил я.

И сам удивился тому, что сказал. Чарли тоже заметил не свойственную мне резкость:

– Ого! Звучит как учебник по терроризму! Чего это ты вдруг?

– Это не совсем я. Это Робин. Наверное, так ответили бы и мои приятели-хакеры, в которых сохранилось больше детства. Я сам, конечно, стал бы сейчас сомневаться, придумывать благородные причины... Но я многому научился от этих ребят. И наконец-то вспомнил себя. Того, который в детстве жег свалки, расковыривал правильные обои и заставлял товарняк плющить для меня гвозди. И знаешь, я вот сейчас подумал... Тот мальчик из сказки, который крикнул "А Король-то голый!", тоже был Геростратом. Можно сколько угодно рассуждать о различии результатов - но порыв за этим стоит тот же самый. Ты мне пришлешь обратимый диоксид, Чарли?

– Конечно. Я потому тебе и рассказал все, что настроен ты решительно... и некие флюиды говорят мне, что в тебе есть не только террорист Робин. Вот и проверишь, сработает ли эта дыра в психосреде, если запустить обратный ход точно "оттуда". Интерфейс у моей софтины самый примитивный. Нажмешь на Start - начнется обычный диоксид. Любую клавишу щелкнешь по ходу остановится.

Потом опять щелкнешь - пошел обратный ход. Только помни, эта версия без таймера. Нужно остановить вручную, именно тогда, когда... ну ясно.

– Ясно. Кидай софтину. Да, еще одно: ты не сказал, что происходит после того, как мандала сворачивается в начальную конфигурацию.

– Хм-м... Я об этом даже и не думал, если честно. То есть я знаю, что происходит на экране, но как это отражается на голове... и вообще... на остальном мире, если он действительно загружен диоксидом. Не знаю, не знаю... И к тому же, если эта психосреда имеет к каждому индивидуальный подход, то и реакция на ее частичный взлом очевидно будет индивидуальная. Ты будешь видеть не совсем то, что видел я.

– Ну а на экране-то что получается, когда картинка сворачивается до конца?

– Ничего особенного. Доходит до начальной конфигурации - и снова начинает раскручиваться. Только узор другой.

– Спасибо, Чарли.

– Да не за что, Вик... тьфу, Робин. Извини, никак не запомню.

– Ерунда. Мы же оперу пишем, ты сам сказал.

– Ах да, я и забыл! "Сначала мы возьмем Манхеттен", а? Надо за это выпить...

жаль, конечно, что нам с тобой не чокнуться!

Чарли свистнул. Я опять услышал легкое "топ-топ" бегущего на свист существа.