– Водяного я внучка, тебя давно знаю, погодки с тобой мы. Мамку твою дед мой хотел к себе уволочь, да, вишь, Данила спас. Дед мой Данилу знал, потому и от Алены отступился. А тебе спасибо - твою козу рогатую шибко боюсь!

Аришка усмехнулась, козу подоила, молока в крынке русалке дала:

– Чего ж бояться? Моя коза добрая.

Русалочка молоко выпила, вздохнула:

– Отослать хотела козу от деревца, а она, вишь, рога на меня наставила.- Потом глянула строго и добавила: - К осинкам ее пускать не следует, не простые они, по осени покажу, что с листочками будет.

С той встречи стали девчонки подружками. Арина русалочку козьим да коровьим молоком угощала, а та места топкие угадывать научила, кочки узнавать, какая крепкая, какая обманная, на какую можно ступать, на какую нет.

К осени уговорила Арину ночью прийти на то место, где осинки листвой осенней краснели. Спрятались в кустах, стали ждать. Глядят, из воды водяной вылез, сундук за собой вытащил. Вслед русалка взрослая вышла, осинку тряхнула руками, та со звоном денежками осыпалась. Водяной хохочет, согревает денежки да в сундук кидает. Как полный наполнил, уволок обратно. За ним и русалка ушла.

Выскочила маленькая русалочка из кустов, оставшиеся листья с деревца давай собирать. Как до листочка дотронется, он денежкой станет, набрала целую горсть и к Аришке бегом:

– На-ко на память тебе, со мной когда еще свидишься - лешак молодой с дальнего леса посватался, к нему перейду скоро. Хоть я и нежить, а любовь среди нас тоже есть.

Поцеловала русалка Аришку, к воде побежала, ножку к ножке приставила рыбий хвостик вместо них получился, и скрылась в воде.

Аришка золотые домой отнесла, Даниле с Аленой все рассказала. Старик про разбойников ране слыхал, что они на Гриве добычу делили, и по-своему рассудил: нашла, дескать, клад, а про подарок русалкин выдумала. И Алене так объяснил. А та, довольная, говорит:

– Аришка-то скоро девушкой станет, приданое теперь есть. Не век же ей сидеть с нами на острове.
– И вздохнула тут же.
– Да как объявиться? Чья да откуда? Люди спросят. На селе меня уж давно погибшей считают!

А то и верно, мужики в тайге ее долго искали, потом рукою махнули, мол, в болоте утопла. Бабы поплакали, старушонки покрестились, поохали, Алену жалеючи, а кой-кто носы почесывал, животы поглаживал - Аника по жене на славу поминки справлял, стол ломился от кушаний. Окромя именитых гостей полсела голытьбы приходило. Никого Аника не гнал, да не потому, что почтенье покойной оказывал - любил богатством похвастаться, и девятый и сороковой день отметили.

Васена всегда приходила, спешила место поудобней занять. И в этот раз глаза по столу так и шарили, цепкими руками хватала то свинины кус, то пирога с осетриной. Жевала, глотала, торопилась всего попробовать, а как мужики песню в горнице заорали, на кухню прокралась. Под кофтенку шанег напрятала, по карманам отварных бараньих языков рассовала. И опять кусала, жевала, киселем запивала. Углядела бражки бутыль, тонкими губами прильнула к горлышку, чуть не половину выдула. Огляделась: "Всего ль набрала?" Вздохнула: "Вроде насытил господь!" Выбралась из дому, а морозец к ночи крепчал, варежки надевала, обронила одну. Нагнуться хотела, поднять, да живот, набитый битком, не дает. А жалко варежку - новая! Пнула - вперед она откатилась. Так до своей избы через всю улицу допинала, а поднять не смогла. Перекрестилась и плюнула: "Пущай до утра лежит!"

А утром слух по селу - тетка Васена от обжорства преставилась. И про варежку узнали - у ворот на снегу нашли, долго смеялись:

– Не зря говорят - нажралась, как дурак на поминках!

Арсентий как тетку схоронил, порылся в тряпках ее, чулок нашел денег медных, серебряных полный, среди них золотых целая горсть. Усмехнулся было:

– Ай да тетка! Всю жизнь стонала, что бедная, жила впроголодь. А у самой деньги немалые.

Хотел посчитать, да в чулке еще бумажку нашел. Развернул и ахнул письмецо это, о смерти его, Васениной рукой нацарапанное. Тут Арсентий и понял, какую шутку судьба с ним сыграла. И память волною обрушилась: встречи у старого кладбища вспомнились, горячие клятвы и слезы Аленины. И сердце заныло.

Чтоб тоску заглушить, жениться надумал, да среди девок ни одной не нашел: ни красотой, ни душою с Аленой были не схожие. Как-то соседке, вдове молодой, дрова колол, вечерять остался. А у той сынишка-трехлеток, Первуней звать, на колени к парню залез, по колючей щеке погладил его, да и заявил:

– Ты - тятька мой!

Арсентий усмехнулся, на вдову поглядел:

– Пошто Первунькою назвала? Что за странное имечко?! Та - ядреная да румяная, глаза приветливые:

– Первый сынок у меня. В деревне, где раньше жили, попа не было, вот сама и назвала Первунюшкой. А по святцам - Петькой зовут.

Вскоре спать мальца уложила, глянула на парня лукаво да сама свечку и задула. Так Арсентий у вдовы остался, через месяц обвенчались. Славно зажил и Первуню сыном считал. Однако по Алене частенько вздыхал. Клял себя, что отвернулся, не поговорил с ней. Доброго слова только и ждала. Ну, а с Аникой на улице встретится, как другие, шапку не ломал. А тот взгляд отводил, чуял, что загубил бабу, и сам круг болота ходил изредка. Многие думали, что по Алене печалится, место, дескать, разыскивает, где утопла жена. Кто видел, говорил: