Томас сбегал в свою ванную, принес разорванный пакетик из-под героина, показал его Рите и начал многословно объяснять, что он не знал, что это такое и поэтому высыпал порошок в унитаз. Он говорил и говорил, нес какую-то ахинею, стараясь, чтобы подольше сохранялся в ее глазах этот огонек осмысленности. Но новая волна скомкала ее тело, и снова исчезло время.

«Дай!» сменилось «Достань!» «Достань!» сменилось «Я пойду. Пусти, я пойду. Я сама достану, пусти!» Томас воспользовался этим, чтобы затащить ее в ванну, продержал сколько смог под душем, потом закутал в махровую простыню и отнес на кровать. Она сидела, сжавшись в углу кровати, ее тело била крупная дрожь.

В дверь постучали. Рита метнулась в угол спальни, забилась за трюмо, сжалась в комок. Попросила, лязгая зубами:

— Нет! Не открывай! Не открывай!

Какой-то неведомый, непонятный ужас исходил от нее и насыщал все пространство спальни.

Стук повторился.

— Нельзя! — рявкнул Томас. — Я занят!

— Фитиль, к тебе пришли, — раздался голос Мухи. — Выйди.

Томас приоткрыл дверь спальни. В холле рядом с Мухой стоял помощник Янсена, которого ребята почему-то называли прапором.

— Господин Янсен приказал вам завтра в двенадцать ноль-ноль быть на границе, в Валге, — сообщил прапор. — Вы должны встретить гроб и сопровождать его до Таллина. Торжественное захоронение состоится в субботу.

— Гроб? — переспросил Томас. — Какой еще гроб? Мало мне черепа. Только гроба мне сейчас не хватает!

— Гроб с останками национального героя Эстонии, — повторил прапор. — Вы должны встретить его. Господин Ребане, вы понимаете, о чем я говорю?

— Я? Да, понимаю. Вспомнил. Гроб. Торжественное захоронение. Не могу. В другой раз встречу. Пусть снимают гроб, меня потом подмонтируют.

— Господин Ребане, это приказ господина Янсена!

— Скажите господину Янсену, чтобы он шел со своим приказом… — Томас распахнул дверь спальни и сказал: — Смотрите.

Прапор посмотрел.

— Не бейте меня, — попросила Рита и закрылась локтями, коленями, волосами. Смотрела сквозь волосы, как зверек, повторяла: — Не бейте меня! Не бейте!

— Понятно? — спросил Томас.

— Так точно.

— Передайте господину Янсену, что господин Ребане сожалеет, но не сможет прибыть в Валгу. Он занят личной жизнью.

— Вас понял, — сказал прапор. — Так и доложу. Личной жизнью.

Он вышел. Муха запер за ним дверь. Томас спросил:

— Откуда ты взялся? Ты же с Артистом куда-то уехал.

— Мы еще утром вернулись.

— А сейчас что?

— Вечер.

— Вчерашний?

— Завтрашний.

— Надо же, — сказал Томас. — А мне почему-то даже есть не хочется. Как с глубокого бодуна.

— Тяжело? — с сочувствием спросил Муха.

— Не спрашивай.

— Терпи, Фитиль. Про какой череп ты говорил?

— Ни про какой. Померещилось.

— Крестись, — посоветовал Муха.

— Думаешь, поможет?

— Говорят, помогает.

— Спасибо, попробую.

Томас вернулся в спальню. Рита выползла из угла.

— Согрей меня, я замерз, — почему-то по-русски и почему-то неправильно сказала она. Доверчиво приникла к нему, ткнулась под мышку мокрыми волосами, затихла. И эта доверчивость, и то, что она сунулась к нему под мышку, как бездомный котенок, вымокший под зимним дождем, и то, что она сказала это по-русски и неправильно, почему-то потрясло Томаса.

«Господи милосердный. Господи всемогущий и всемилостивейший. Не нужно помогать мне. Я перебьюсь. Помоги ей».

Через какое-то время он почувствовал, как ее пальцы скользят по его лицу.

— Ты плачешь, — сказала она. — Молчи. Я знаю, как тебе плохо. Мне было так же плохо, когда начинался отходняк у Саши. У Александра. Александр Лоо — так звали моего мужа.

— Я знаю, — сказал Томас. — Он был журналистом.

— Нет. Он был поэтом. Он мне говорил: я родился — и не знал, зачем я родился. Я учился — и не знал, зачем я учился. Я жил — и не знал, зачем я живу. Я встретил тебя и понял, зачем я родился и зачем я живу.

— Красиво, — согласился Томас.

— Он твердил это, когда у него был отходняк. Твердил. Тупо. Он знал, что против этого я не устою.

— И что ты делала, когда у него был отходняк? — заинтересовался Томас ее опытом, который мог ему пригодиться.

— Что я делала? А как ты думаешь, что я делала? — спросила она, и Томас понял, что ее опыт ему не пригодится.

— Я шла на улицу, давала кому-нибудь или отсасывала и приносила ему дозу. Вот что я делала.

— Забудь, — хмуро сказал он. — Забудь. Это тебе приснилось.