А еще, перекатываясь в снегу, Иштван покрылся белой коркой по самые уши, и длинный овчинный тулуп его стал почти не виден на снегу. Какой-то ункерлантец пробежал мимо него, даже не заметив. Иштван поднялся из сугроба неслышно и быстро, словно горный гамадрил, о которых сержант только что говорил Куну. Но у него имелось оружие получше, чем мышцы и когти обезьяны, лучше даже, чем дубина той твари, что убили они с товарищами.

Иштван ударил врага ножом в спину. Тот вскрикнул – скорее в изумлении, чем от боли, – и, раскинув руки, упал в снег, марая его алым. Жезл вылетел из мертвой руки. Рухнув сверху, Иштван торопливо перерезал умирающему глотку. Кровь обагрила снег.

– Ар-пад! Ар-пад! Ар-пад! – На помощь товарищам подходили свежие дьёндьёшские части.

Иштван опасался, что ункерлантские ядрометы возьмут с наступающих тяжелую дань, но из-за бурана артиллеристы Свеммеля с трудом видели противника, и вскоре с вражеской пехотой было покончено.

– Вперед! – орал дьёндьёшский офицер.

– Рассыпным строем, – добавил Иштван. – Не сбивайтесь в кучки, чтобы вас нельзя было одним разрывом накрыть!

Совет оказался к месту – ункерлантские артиллеристы сообразили наконец, что их контратака провалилась, и принялись забрасывать перевал снарядами. Но было уже поздно. Соотечественники Иштвана готовились отбить у врага очередную горную долину. Единственное, что могло бы сделать Иштвана счастливей – уверенность в том, что долина хоть кому-нибудь понадобится после победы.

За порогом портновской мастерской Траку шелестел ливень.

– Сегодня к нам немало мокрого народу придет за плащами, – заметил отец Талсу, довольно потирая руки.

– Да, только половина окажется рыжиками, – заметил тот.

Отец скривился кисло.

– У них есть деньги, – ответил он. – Если б не они, нам пришлось бы здорово затянуть пояса. – Он тяжело вздохнул. – Я твержу себе, что оно того стоит… и твержу, и твержу…

– Твердишь себе что? – спросила мать Талсу, спускаясь со второго, жилого этажа над лавкой.

– Что ты не в меру пронырлива, Лайцина, – ответил Траку.

– И с чего б тебе это талдычить? Если никак не можешь запомнить, значит, это неправда, – фыркнула жена и, прежде чем портной успел возразить, потребовала: – А ну-ка, выкладывай!

Талсу улыбнулся про себя. Матушка его и вправду была весьма любопытна и сама это знала, но справиться с собою не имела сил.

– Ну ладно-ладно, – пробурчал отец, ворча лишь для порядка.

Обычно так и бывало: проще было рассказать Лайцине все, чем рассердить, оставив в неведении.

– Ну, – заключила Лайцина, когда муж замолк, – сегодня нам и правда придется затянуть пояса, если кто-нибудь из вас не сбегает к бакалейщику за сушеным нутом, оливками, ну и фасолью заодно.

– Я схожу! – тут же вызвался Талсу.

Родители его хором рассмеялись.

– Ты уверен, что хочешь вымокнуть? – поддел его отец. – Если разойдется, я бы мог потом сходить.

– Да нет, ничего, – ответил Талсу. – Ничего. Не растаю.

Траку и Лайцина расхохотались пуще прежнего.

– Ты бы так же рвался под дождь, если бы у бакалейщика не было симпатичной дочки? – поинтересовалась мать.

Оба покатились со смеху. У Талсу даже уши покраснели.

– Вы только денег дайте, а я как-нибудь схожу, – пробормотал он.

Траку вытащил из кармана горсть монет:

– Держи. Я-то помню, сколько мыла покупал только потому, что у мыловара была симпатичная дочка. – Он ухмыльнулся Лайцине. Та отмахнулась, делая вид, что ей бы и в голову не пришло такое подумать. – Я в свои годы был, наверное, самым чистым парнем в Скрунде.

– О, знаешь, вас, таких упорных покупателей, было несколько, – ответила Лайцина. – Но ты, пожалуй, покупал больше. Наверное, за это я тебя и выбрала – после стольких лет другие поводы как-то забылись…

Оставив родителей продолжать семейную перепалку, Талсу поспешно сдернул с крючка у двери свой плащ и двинулся вниз по улице к бакалейной лавке – та стояла близ базарной площади. Мимо пробегали его соотечественники-елгаванцы, надвинув шляпы на уши и кутаясь в плащи. Даже зимой дожди в Скрунде шли редко, и горожане, должно быть, согласились бы вовсе без них обойтись, если бы не страдали посевы.

Навстречу Талсу прошли четверо или пятеро альгарвейских солдат. Двое выглядели столь же несчастными, что и коренные жители Скрунды. Остальные, однако, были вполне довольны, несмотря на то, что вода ручьями текла с широкополых шляп, и щегольски заткнутые за ленту перья поникли. Талсу доводилось слышать, что во влажных лесах Южного Альгарве дожди льют почти не переставая. Может, эти рыжики оттуда родом и привыкли к скверной погоде. А может, слишком тупы, чтобы мечтать о лучшей – они же альгарвейцы.