Во многом, но не во всем. Вместе с остальными жандармами из Трикарико Бембо гнал по громхеортским улицам в сторону депо, где стояли становые караваны, несколько десятков кауниан. Некоторые из светловолосых пленников шли беззаботно, но большинство с трудом скрывали страх. Мужья утешали жен, матери – детей и, утешая, кусали губы и глотали слезы.

Какой-то каунианин обернулся к Бембо.

– За что? – разводя руками, спросил он по-альгарвейски: в Громхеорте многие, хоть и скварно, владели языком захватчиков. – Что мы такого сделали, чем заслужили это?

– Пошевеливайся, – буркнул Бембо. – Пошевеливайся, а то пожалеешь.

Он и сам жалел, что ему выпала такая работа, но каунианам знать об этом было вовсе не обязательно. «Начальство знает, что делает, – думал жандарм. – Если мы хотим победить в этой распроклятой войне, тут на что угодно пойдешь. В конце концов, они же просто кауниане. Нельзя сделать яичницу, не разбив яиц».

При мысли о яичнице в животе у него заурчало.

– Пошевеливатесь, пошевеливайтесь, засранцы, пока хуже не стало, – поддержал сердант Пезаро тоже по-альгарвейски – он был еще толще и ленивей Бембо. Для тех пленников, кто не знал на вражеском наречии ни слова, Эводио перевел его слова на старокаунианский.

Колонна заключенных миновала идущего навстречу молодого фортвежца в длиннополом кафтане. Как большинство его соотечественников, парень был смугл и крепко сложен, а основной чертой его физиономии был здоровенный нос картошкой – сбрей парень бороду, запросто сошел бы за своих дальних сородичей-ункерлантцев. Прохожий бросил что-то на своем языке в сторону кауниан – Бембо не понял ни слова, но фортвежец с грубым хохотом так выразительно провел пальцем по горлу, что понимать и не требовалось.

Орасте тоже рассмеялся.

– Фортвежцы рады-радешеньки, что мы вычистим ковнян с их земли, – заметил он, сплюнув на мостовую. – Туда им и дорога, скажу я тебе.

– Силы горние свидетели, я не великий любитель чучелок, но вот это… – Голос Бембо пресекся.

Рядом прошла симпатичная молоденькая каунианка – если уж ему приходилось приглядывать за пленниками, жандарм предпочитал хорошеньких и женского полу. За руку ее цеплялся мальчонка лет шести, совершенно счастливый – а мать его стискивала зубы до желваков на щеках, чтобы не завизжать. Бембо скрипнул зубами. Нет, без такой службы он мог бы обойтись.

Орасте сомнений не испытывал – Бембо завидовал ему в этом. Орасте редко сомневался. Как беркут, как гончий пес, старый жандарм бросался на указанную свыше добычу.

– Если б не здешние проклятые ковняне да не Валмиера с Елгавой, – сказал он, – то и войны никакой не было б. По мне, что бы ни сделали с сучьми детьми, и того мало будет. Шлюхи и мразь, до последнего чучела.

– Угу, – рассеянно буркнул Бмбо, по-прежнему не сводя глаз с молодой каунианки и ее сына.

Пока они добирались до вокзала, над светловолосыми пленниками поглумился еще один фортвежский прохожий. В разгромленной фортвежской державе темноволосые туземцы составляли девять десятых населения; остальные же были каунианами, что поселились здесь в эпоху древней своей империи. И, как подметил Орасте, к своим чужеплеменным соседям фортвежцы относились без большой любви.

– Пошевеливайтесь! – прикрикнул сержант Пезаро вновь. – Пошевеливайтесь, а то хуже будет! Здесь вам не Эофорвик какой-нибудь! В здешних краях вы своим враньем никого с толку не собьете!

Эводио снова перевел его слова на старокаунианский. Язык империи в здешних краях сохранился в неприкосновенности.

Как почти каждый альгарвеец – как почти каждый житель Западного Дерлавая, – Бембо учил старокаунианский в школе. И, как большинство, забыл все изученное, едва вышел за школьный порог. Эводио был исключением: здоровенный, почти под стать Орасте, жандарм владел древним наречием.

Один из кауниан промолвил что-то на своем языке, и Эводио перевел:

– Он спрашивает, почему вы зовете ложью эти слова. Всем известно, что это правда. И вам известно, говорит он.

– А мне плевать, что он там говорит! – прорычал Пезаро. – Всякий, кто вздумает бунтовать из-за дурацкого вранья, поплатится за это, клянусь силами горними, будь он хоть каунианин, хоть фортвежец!

Об уличных бунтах в Эофорвике в Громхеорт доходили только слухи. Вроде бы части каунианских пленников удалось освободиться – или их освободили ункерлантские диверсанты, тут слухи расходились – из трудовых лагерей, обустроенных альгарвейцами на западном фротне. И пленники утверждали, будто завоевателям не труд их нужен, а жизненная сила, что массы кауниан приносят в жертву чародеи, чтобы кровавой волшбой сокрушить войско конунга Свеммеля.