– Я подумаю.

Из Кливленда приехал предок Хайанса. Мы вместе нарезались у Хайанса дома. И Хайанс, и Черри, казалось, очень недовольны Папулей. А Папуля лакал виски только так. Трава? Увольте. Я виски тоже лакал будь здоров. Мы пили всю ночь.

– Так, значит, убрать Свободную Прессу можно вот как: разбомбить их киоски, выгнать газетчиков с улиц, пару черепов проломить. Так мы в старину и поступали.

Башли у меня есть. Могу нанять несколько громил, настоящих архаровцев. Вот Буковски можем нанять.

– Черт бы вас побрал! – завопил Хайанс. – Я не желаю слышать такое дерьмо, понятно?

Папуля меня спросил:

– Что ты думаешь насчет моей идеи, Буковски?

– Я думаю, это хорошая мысль. Передай-ка сюда бутылочку.

– Буковски – ненормальный! – вопил Джо Хайанс.

– Ты же печатаешь его колонку, – возразил Папуля.

– Он лучший писатель в Калифорнии, – ответил молодой Хайанс.

– Лучший ненормальный писатель Калифорнии, – поправил его я.

– Сын, – продолжал Папуля, – у меня есть все эти деньги. Я хочу поддержать твою газету. Для этого надо только проломить несколько…

– Нет. Нет. Нет! – вопил Джо Хайанс. – Я этого не потерплю! – И он выбежал из дома. Замечательный все-таки человек Джо Хайанс. Убежал из дома. Я потянулся за следующим стаканом и сообщил Черри, что сейчас выебу ее, прислонив к книжному шкафу. Папуля сказал, что будет секундантом. Черри крыла нас почем зря, пока Джо Хайанс улепетывал вниз по улице вместе со своей душой…

Газета худо-бедно продолжала выходить раз в неделю. Потом начался процесс по поводу фотографии женской пизды.

Прокурор спросил Хайанса:

– Вы бы стали возражать против орального совокупления на ступеньках Городской Ратуши?

– Нет, – ответил Джо, – но я, вероятно, остановил бы движение.

Ох, Джо, подумал я, это ты прощелкал! Надо было сказать: “Я бы предпочел оральное совокупление внутри Городской Ратуши, где оно обычно и происходит.”

Когда судья спросил адвоката Хайанса, в чем смысл фотографии женского полового органа, адвокат Хайанса ответил:

– Ну, вот такая вот она. Такая она обычно и бывает, папаша.

Они проиграли дело, разумеется, и подали апелляцию на новое слушание.

– Это наезд, – объяснял Джо Хайанс нескольким разрозненным репортерам, столпившимся вокруг. – Простой полицейский наезд.

Светоч интеллекта – Джо Хайанс…

Дальше Джо Хайанса я услышал по телефону:

– Буковски, я только что купил пистолет. Сто двадцать долларов. Прекрасное оружие. Я собираюсь кое-кого убить!

– Где ты сейчас находишься?

– В баре, возле газеты.

– Сейчас буду.

Когда я туда доехал, он расхаживал взад-вперед возле бара.

– Пошли, – сказал он. – Я куплю тебе пива.

Мы сели. Народу – навалом. Хайанс говорил очень громко. Слышно его было аж до самой Санта-Моники.

– Да я ему все мозги по стенке размажу – я этого сукина сына порешу!

– Какого сукина сына, парнишка? Зачем ты хочешь его убить, парнишка?

Он смотрел прямо перед собой, не мигая.

– Ништяк, детка. За что ты кончишь этого сукина сына, а?

– Он с моей женой ебется, вот зачем!

– О.

Он еще немного полыбился перед собой. Как в кино. Только не так клево, как в кино.

– Прекрасное оружие, – сказал Джо. – Вставляешь вот эту маленькую обойму.

Десять патронов. Можно очередью. От ублюдка мокрого места не останется!

Джо Хайанс.

Этот чудесный человек с большущей рыжей бородой.

Ништяк, крошка.

Как бы там ни было, я у него спросил:

– А как же все эти антивоенные статьи, что ты печатал? Как же любовь? Что произошло?

– Ох, да хватит же, Буковски, ты же сам никогда в это пацифистское говно не верил?

– Ну, я не знаю… Не совсем, наверное.

– Я предупредил этого парня, что убью его, если он не отвянет, а тут захожу, а он сидит на кушетке в моем собственном доме. Вот ты бы что сделал?

– Ты же это все превращаешь в личную собственность, разве не понятно? На хуй.

Забудь. Уйди. Оставь их вместе.

– Ты что, так и поступал?

– После тридцати – всегда. А после сорока уже легче. Но когда мне было двадцать, я сходил с ума. Первые ожоги болят сильнее всего.