Романюк качает головой.

– Не то говоришь. Это не одно и то же. Я – в стороне от этого, я не знаю никого из них, – он кивает на дверь, которую закрыл за собой.– Для меня это не люди, а трупы. А для тебя – люди. К людям у меня другое отношение. И я бы твоей профессии... врагу не пожелал!

И это мне говорит патологоанатом.

Я спешу выйти из морга, но, оказавшись на улице, понимаю, что нигде не ждут и идти некуда, кроме как домой.

А дома, в почтовом ящике меня ждет письмо от Энжи. Но я уже знаю, что это – прощальный привет с другой стороны добра и зла.

Это не угроза, но стиль почему-то очень напоминает мне то письмо, которое наизусть цитировала Иванна. Я никогда не видел почерка Энжи, но кажется, узнаю ее мелкие, дрожащие буквы, которые прыгают в строчках одна выше другой.

«Привет. Если ты получил это письмо, значит, меня уже нет на свете. Но сейчас, когда я пишу его, я еще есть. Знаешь, как я решилась на это? Я решилась на это, наблюдая за тобой и за Слуцкой в прицел оптической винтовки. Мне было интересно, куда ты пойдешь, оставив меня. И ты пошел к ней. И вы целовались.

Глупо сказать: «Ты меня использовал, я не прощу!» Еще глупее сказать: «Ты никогда меня не любил».

Самое простое решение – убить ее. Но ведь она не виновата в том, что ты любишь ее и не любишь меня.

Ты... меня обманул, Илья. Но если я сейчас выстрелю и убью ее, ты никогда этого не поймешь.

А я хочу, чтобы ты это понял.

И чтобы помнил обо мне всегда.

И помнил о том, что ты меня убил.

С любовью, Энжи»

Это по-детски. По-детски безумно, беспомощно и жестоко. Жестоко – к самой себе, чтобы потом «все всю жизнь плакали».

Это глупо. Может, никакое самоубийство не бывает умным. А может, смерть обещала найти Энжи в этом городе и нашла ее.

Я целовался со Слуцкой в ее офисе? Я прощался с ней. Энжи не знала, что чувства не вечны и проходят. И даже ее чувство ко мне неминуемо прошло бы. Любая экзотика рано или поздно набивает оскомину.

Действительно, это точка. Для Иванны – своя, для Сони – своя, для меня – своя. Письмо Энжи вдруг вернуло миру его четкие очертания. Человек с подорванной психикой, убийца, она не смогла бы воспринимать адекватно повседневное течение нашей жизни. Впереди у нас никогда не было «миллиона дней». Это была иллюзия. Последняя иллюзия, которая разрушилась.

Я курю, глядя, как кривые буквы Энжи тлеют в пепельнице.

Не думаю, что я выбрал не ту профессию. Просто мое лучшее дело – еще впереди. Может, вообще все лучшее впереди. И любимая женщина, и семья, и спокойный быт. А может, ничего из этого мне не нужно.

После моей страсти к Иванне, после гибели Энжи осталась одна пустота. Но сколько сил было затрачено на эту пустоту!

Письмо Энжи догорает, и я снова закуриваю. Ветер за окнами затихает, так и не принеся дождя пыльному городу. Летом тянет в субтропики, туда, где больше влаги и меньше пыли. Подальше от мегаполисов...

Может, стоит снова перечитать об аутотренинге и аффиримациях, Луизу Л. Хэй и фен-шуй? Можно даже – в знак укоренившейся паранойи – повесить на дверь колокольчик. Или даже на люстру. И биться пустой башкой об этот колокольчик. И звенеть. Другим же это помогает!

Итак, лучшее – впереди. Нужно только взять себя в руки и не думать о прошлом. Не обвинять себя в смерти девятнадцатилетней любовницы и не сожалеть о непостоянстве своей натуры.

Я гашу сигарету и закрываю глаза.

1. ВВЕДЕНИЕ

–То есть вам это абсолютно чуждо?