— По-моему, мы говорим на разных языках, — возразил Дронго.

— А по-моему, вы просто хитрите, — упрямо возразил генерал. — С кем вы встречались за это время? Вы можете перечислить?

— Конечно. Со вдовой убитого журналиста, с его близкими друзьями, с его преемником, с актрисой, в организации убийства которой уже, кажется, успел признаться Роман Анатольевич.

— И с Павлом Капустиным?

— Вам сообщает обо всем Елена Суслова? — мрачно спросил Дронго.

— И не только она, — строго ответил генерал, — у меня есть свои наблюдатели, независимые от нашего связного. С ней-то вы, кажется, уже успели найти общий язык.

— Это тоже вам сообщили «ваши наблюдатели»?

— Не шутите. Я действительно считаю, что после стольких разговоров вы уже обязаны были сделать первые выводы. И хочу их услышать.

Сергей принес чай, и он замолчал, пока тот расставлял стаканы и чайник на столе. И лишь когда они остались снова одни, он снова заговорил:

— Я хочу услышать вас, Дронго.

— Не люблю делать поспешных выводов, — ответил он. — Не нужно меня торопить, это не даст положительных результатов. Мне непонятно, что именно вам нужно. Результат или сам процесс моего расследования?

Генерал помолчал. Потом осторожно заметил:

— Кажется, мы опять не понимаем друг друга.

— У меня пока нет конкретных результатов, — снова сказал Дронго.

— Но есть круг подозреваемых? — настаивал Потапов.

— Возможно.

— Есть или нет?

— Возможно, — повысил голос Дронго.

— Говорите, черт вас возьми! — закричал генерал.

— Идите вы к черту! — разозлился Дронго. — Я вообще откажусь от расследования, если вы будете со мной так разговаривать.

Потапов замолчал, тяжело дыша. Но потом вдруг схватил журнал, лежавший на столе, достал из кармана ручку и написал фамилию через весь журнал. Ту самую фамилию, которую ему в ресторане написал Аркадий Глинштейн. Генерал молча протянул журнал сидящему перед ним человеку. И, когда Дронго прочитал фамилию, схватил журнал снова и сорвал обложку, где была написана фамилия. Потом достал зажигалку, поджег лист бумаги и, пока он горел, мрачно смотрел в пепельницу. И лишь разворошив пепел, он посмотрел на Дронго.

— Сильно, — сказал тот, — очень сильно. Во всяком случае, это многое объясняет. В том числе и ваше нетерпение.

Он не стал договаривать, но оба собеседника понимали друг друга. Если заказчик расследования уже знал главную фамилию подозреваемого в организации убийства, то зачем он поручал искать его, нанимая аналитика и обещая выплатить ему фантастическую сумму в миллион долларов? Ответ напрашивался сам собой. Только в случае настоящих, абсолютно проверенных доказательств можно будет возбудить уголовное дело. И заместитель руководителя ФСБ боится называть эту фамилию даже на конспиративной квартире, опасаясь, что кто-нибудь может услышать о готовящейся акции против подозреваемого.

Дронго все понимал. Его наняли не просто для расследования. Все, почти все знают и понимают, кто мог организовать убийство Миронова. Почти все знают и фамилию главного организатора этого убийства. Но назвать фамилию — значит бросить вызов, начать изнурительную и очень опасную борьбу не только с тем человеком, который стоял за этим убийством, но и с силами, стоящими за его спиной. Такую миссию «Матросова», бросившегося на амбразуру, никто не хотел принимать на себя. И потому с общего согласия был нанят лучший аналитик, не имеющий никакого отношения к спецслужбам России, чтобы в случае удачи присвоить себе все лавры победителей, а в случае неудачи свалить все на голову нерадивого сыщика.

— Теперь вы понимаете, насколько мы нуждаемся в ваших услугах? — очень серьезно спросил генерал. — Все не так просто, Дронго. Одно дело знать, а другое доказать. Даже если я знаю, что кто-то сукин сын, то это я еще должен доказать. А вот если я сумею доказать… Тогда все будет в порядке. Но мне нужны точные, сильные, неопровержимые доказательства.

— Вы не можете перевести свое знание в мир реальных фактов? — холодно осведомился Дронго. Ему совсем не нравилась ситуация, в которую он попал. Такое с ним случилось впервые в жизни. Да, наверно, подобного не было ни у одного аналитика, расследующего столь сложные преступления. Большинство людей, знающих убитого, абсолютно точно вычислило и организатора этого убийства. Но вычислить — не доказать. Значит, на долю Дронго оставалось самое трудное — обвинить подозреваемого в убийстве и сделать это, подкрепив свои обвинения убедительными фактами. Только в этом случае генерал Потапов и те, кто стоял за его спиной, могли бы надеяться, что сумеют победить в той трудной схватке, которая им предстояла.

По существу, речь шла не об убитом журналисте, который, несмотря на огромную популярность, стал пешкой в этой игре. Речь шла о самом государстве, в котором не на жизнь, а на смерть схлестнулись несколько групп ведущих политиков, каждая из которых стремилась обрести наибольшее влияние, а значит, и занять руководящие посты в государстве. Обретению этого влияния и послужил бы показательный процесс над организаторами убийства журналиста Алексея Миронова. Но никто не хотел брать на себя ответственность за право первого удара. Эту роль «ударной пешки», вскрывающей фронт противника и неизменно погибающей при этом, отвели Дронго.