Но спустя час, когда она ложилась спать, торжество победы исчезло с ее лица. Выражение жестокости уступило место усталости и печали, и я вздохнул с радостью. Нет, она совсем не такая, как он.

– Почему бы тебе... – начал я и замолчал.

– О чем ты говоришь? – взглянув на меня, спросила она.

– Почему бы тебе не принять аспирин? – спросил я.

– У меня ничего не болит, – ответила она и потушила свет.

Я же хотел сказать: "Почему бы тебе не переменить решение? Позвони Сильвестру и скажи ему, что ты передумала".

Но я не сказал этого. И поэтому считаю себя виновным в том, что произошло с Адой. Да, я знаю, что виновен. Предоставив событиям развиваться своим чередом, я стал их невольным участником.

Я лежал и с отвращением думал о том, что она наделала. Еще минут двадцать она возилась в темноте, потом выключатель щелкнул, зажегся свет, и она прошла в гостиную.

Я слышал, как она позвонила в комнату Сильвестра и сказала:

– Вы можете зайти к нам? Это очень важно.

Я встал и, накинув халат, вышел в гостиную. Ада выглядела усталой, но явно чувствовала себя лучше, чем полчаса назад.

– Я трусишка, – робко усмехнулась она мне. – Зайчишка-трусишка. Не могу выдержать, придется отпустить ее на все четыре стороны.

Я обнял ее.

Вошел Сильвестр. Он был в темно-лиловом халате, его седые волосы тщательно причесаны, словно он и не ложился спать.

– Ну? – совсем тихо спросил он, посмотрев поочередно на каждого из нас.

Потом они посмотрели друг на друга, но совсем не так как полчаса назад.

– Я передумала, – сказала она. – Давайте предоставим ему возможность выйти из игры.

Несколько секунд он изучал ее лицо.

– Ваше право, – пожав плечами, сказал он. – Вам и решать. Надеюсь, еще не поздно.

Он поднял трубку и набрал номер.

– Мистер Ланкастер? Мы пересмотрели наше решение и готовы согласиться на ваше предложение. – Он замолчал и я увидел, как менялось его лицо, пока голос в трубке быстро и сердито что-то ему выговаривал. Различить слов я не мог. Наконец Сильвестр чересчур вежливо сказал: – Он не снимет свою кандидатуру? Что же, в таком случае мы вынуждены действовать, как намеревались.

Он бросил трубку на рычаг и поднял на Аду взгляд, в котором, мне показалось, светилось любопытство:

– Мы несколько опоздали. Не очень, но тем не менее опоздали. Ленуар не выйдет из игры. Дело в том, – он помедлил, и его темные глаза вонзились в лицо Ады, как будто он хотел на нем что-то отыскать, – что пятнадцать минут назад Марианн Ленуар пустила себе пулю в висок.

Смертельно побледнев, Ада широко открытыми непонимающими глазами смотрела на него.

– Боже мой! – охнула она и, выбежав в соседнюю комнату, захлопнула за собой дверь.

С минуту царило молчание. Потом из-за двери донеслись всхлипывания – первый и последний раз в нашей совместной жизни я слышал, как она плачет.

"Свободная пресса" рассказала всю историю, вынуждены были повторить ее и другие крупные газеты.

Мы одержали победу большинством в 127 000 голосов.

Люди запрудили улицы; навалившись на украшенные яркими флажками канаты, они застыли в покорном ожидании и с любопытством вглядывались в даль в надежде увидеть Томми и Аду Даллас. А над городом стоял гул толпы – так порой гудит ветер в высокой траве или, пожалуй, в листве деревьев. Нет, этот гул был похож только на гул застывшей в ожидании толпы.

Мой микрофон был установлен напротив главного входа в Капитолий на Лафайет-стрит. Длинный провод шел от него к фургону, на крыше которого размещались две цветные телевизионные камеры. Я вел репортаж.

– Огромная красочная толпа замерла в ожидании нового губернатора и его очаровательной супруги, – сказал я в микрофон. – Процессия вот-вот двинется в путь. Все ее участники уже сидят в машинах. Мы ждем только, когда губернатор, прошу прощения, он станет губернатором через несколько минут, когда мистер и миссис Даллас займут свои места в губернаторском "кадиллаке", и тогда мы тронемся.

Длинная вереница разноцветных машин с откидным верхом, битком набитых так называемыми "уважаемыми гражданами штата", стояла на мостовой между канатами. Наконец из здания выскочил изящный человек с черными усиками в большой белого фетра шляпе – официальный распорядитель церемонии. Лицо его было озабоченно-важным. Четыре полицейских, по два с каждой стороны, в отполированных до блеска сапогах и заутюженных до острия ножа бриджах стояли возле веревок на тот случай, если толпа вдруг рванется внутрь. Но полицейским нечего было делать, потому что это была, как я уже сказал, застывшая в покорном ожидании толпа.